-- Хорошо, милостивый государь! -- сказал он. -- Если вам так тяжела служба у меня, я сегодня же вечером освобожу вас, можете идти куда угодно.
-- О, монсеньор! -- воскликнул мальчик, залившись слезами. -- Вы хотите удалить меня! Я вас так люблю, так предан вам! О, простите мои глупые слова! Ведь в душе я не думаю того, что сейчас сорвалось у меня с языка. Мне хотелось только развлечь вас, заставить разговориться... Прикажите вернуться в лагерь?
-- Нет, останься, -- возразил граф, -- но другой раз веди себя обдуманнее, дитя мое.
-- О да, монсеньор! Вам больше не придется делать мне выговора.
-- Я надеюсь. Ты еще ребенок, мой бедный Обрио; твои детские огорчения не разбивают тебе сердца, а, напротив, только укрепляют его. Дай Бог, чтоб ты подольше сохранил свою юную беспечность, Обрио! Я уже много страдал и вот что скажу тебе, Обрио: никогда целиком не отдавай сердце женщине; тебе двадцать лет, в этом возрасте женщина всегда кажется ангелом; люби их всех, но не люби ни одной отдельно; если же любишь, держи ее в ежовых рукавицах; тогда она будет тебя любить и гордиться тобой.
-- Монсеньор, видно, вы сильно страдали, что так говорите об этих созданьях, сотворенных для нашего счастья?
-- Да, я сумасшедший, что говорю тебе подобные вещи. И ты будешь, наверное, поступать так же, как всегда поступают мужчины, и придешь к такому же разочарованию, как я. Я люблю двух ангелов: одному отдал всю жизнь -- моей жене, другую любил, как только может любить брат; и обе женщины насмеялись надо мной, изменили мне...
-- О, монсеньор! Вы, конечно, убили этих женщин?
-- Нет, Обрио, женщин не убивают! Я расстался с женой, а ту другую... Она так стала мне противна, что я совершенно перестал о ней заботиться и оставил ее в грязи, из которой ей никогда больше не выбраться.
-- О!.. -- вскричал паж, нервно вздрогнув и сверкнув глазами.