Облако печали пробежало по лицу охотника.
-- Я вас огорчаю, друг мой?
-- Ах! Вы знаете, некоторые раны не закрываются никогда. Да, друг мой, я богат; Курумилла, Весельчак и я, после смерти моего молочного брата, мы одни знаем в Апачерии самые богатые прииски, какие только существуют на свете. Я не поехал с вами в Мехико, для того, чтобы съездить на эти прииски. Теперь вы понимаете? Но что значит для меня это несметное богатство, когда сердце мое умерло и все радости моей жизни уничтожены навсегда!
Под тяжестью глубокого волнения, охотник опустил голову на грудь и подавил рыдание.
Курумилла встал среди всеобщей тишины, потому что никто не решался сказать слов утешения видя столь сильное горе и, положив руку на плечо Валентина, сказал мрачным голосом:
-- Искатель Следов помни, что ты поклялся отмстить за нашего брата.
Охотник выпрямился, как будто его ужалила змея, и, крепко пожав руку, протянутую ему индейцем, смотрел на него с минуту со странной пристальностью.
-- Только одни женщины плачут по мертвым, потому что не могут за них отмстить, -- продолжал индеец тем же резким тоном.
-- Да, вы правы, -- отвечал охотник с лихорадочной энергией. -- Благодарю вас, вождь, вы заставили меня опомниться.
Курумилла приложил к своему сердцу руку друга и оставался с минуту неподвижен; наконец, он выпустил руку Валентина, сел и, завернувшись в свой плащ, впал в прежнюю немоту, из которой могло его вывести только такое важное обстоятельство. Валентин два раза провел рукой по лбу, орошенному холодным потом, и силился улыбнуться.