-- Что вы хотите сказать? -- вскричал дон Себастьян. -- Я полагаю, вы не совершили святотатства?
Валентин захохотал хриплым и отрывистым смехом.
-- Ваши предположения всегда переступают за границы, генерал, -- сказал он. -- Чтобы я совершил святотатство! О нет! Я слишком любил бедную девушку в живых для того, чтобы оскорбить ее мертвую. Нет, нет! Невеста моего друга священна для меня; но так как, по моему мнению, убийца не должен иметь никакого права на тело своей жертвы, а так как вы нравственно убийца вашей дочери, что я похитил у вас ее тело, которое вы недостойны сохранять и которое должно лежать возле того, ради которого она умерла.
Наступило минутное молчание.
Лицо генерала, уже и без того бледное, приняло зеленоватый оттенок, глаза его налились кровью, все тело судорожно трепетало; два или три раза он делал сверхъестественное усилие для того, чтобы заговорить, но не мог; наконец он вскричал хриплым голосом:
-- Это неправда, вы этого не сделали, вы не осмелились, не правда ли, похитить у отца тело его дочери?
-- Я это сделал, говорю вам, -- холодно отвечал охотник, -- я похитил у вас вашу жертву -- и никогда, никогда -- слышите ли вы? -- вы не узнаете в каком месте покоится это бедное тело. Это только начало моего мщения; я хочу убить в вас не тело, а душу. Теперь поезжайте, забудьте в Мехико, посреди ваших честолюбивых интриг сцену, происходившую между нами; но помните, что везде и всегда вы найдете меня на вашем пути. Прощайте или, лучше сказать, до свидания!
-- Одно слово, еще одно слово! -- вскричал генерал в глубоком отчаянии. -- Отдайте мне прах дочери. Увы -- то единственное существо на земле, которое я любил.
Охотник смотрел на него с минуту с неизъяснимым выражением, потом голосом жестким и холодно-насмешливым произнес:
-- Никогда!