-- Так в чем же?
-- Я не знаю, но сердце мое сжимается, давит грудь. О! Я глубоко несчастна!
И скрыв в ладонях лицо свое, она залилась слезами.
Транкиль глядел на нее с удивлением и ужасом.
-- Несчастна! Ты? -- воскликнул он и в гневе схватился за голову. -- О! Боже мой! Что же сделалось с ней, что она так плачет?
На несколько минут воцарилось молчание. Надо сказать, что еще раньше, когда разговор только начал принимать такой характер, что посторонний человек становится лишним, Чистое Сердце и Ланси поднялись и незаметно удалились в лесную чащу. Отец и дочь остались одни.
Старого охотника охватил один из тех приступов бессильной, тупой тоски, которые именно тем и ужасны, что человек сознает свое бессилие, бесповоротность случившегося и только бесплодно осыпает себя жестокими упреками. Обожая свою дочь, он вообразил, ни минуты не сомневаясь в том, что это он составляет причину ее несчастья из-за своей грубости и неотесанности, и в душе корил себя за то, что не мог сделать жизнь дочери спокойной и тихой, какой он представлял себе ее в мечтах.
-- Прости меня, дитя мое, -- чуть сам не плача, говорил он, -- прости меня, что невольно стал причиной твоих страданий. Видит Бог, я вовсе не желал этого, и не моя вина в том. Всю жизнь я прожил в глуши, где же мне было узнать, как обращаться с такими хрупкими созданиями, как женщины? Но теперь этого не будет: я буду следить за собою, тебе не придется упрекать меня ни в чем, обещаю тебе это, все, что ты хочешь, сделаю. Довольна ты теперь?
Вследствие внезапной реакции чувств, вызванной последними словами отца, слезы молодой девушки прекратились, она рассмеялась, бросилась ему на шею и стала горячо обнимать его:
-- Это мне следует просить прощения у вас, мой милый, дорогой отец, -- вкрадчивым голосом заговорила она, -- потому что я словно потешаюсь, мучая вас, а вы так добры. Я сама не знала, что я говорила сейчас, я вовсе не несчастна, я не страдаю, напротив, я счастлива, я люблю вас, мой дорогой отец, я только вас и люблю, вас одного.