Мы ѣхали.
Вылъ вечеръ, обыкновенный сибирскій вечеръ, когда небо занимается какимъ-то пожаромъ, когда все въ его холодной глубинѣ -- всѣ тучки и облака -- горятъ кровавымъ огнемъ и когда снѣгъ на лысыхъ горахъ кажется алымъ, а тайга, выползая на хребты изъ темно-синей мглы падей, кажется оттопыренной щетиной какого-то окровавленнаго чудовища.
Мы ѣхали по льду, межъ двухъ скалистыхъ стѣнъ, совершенно обнаженныхъ, полузасыпанныхъ снѣгомъ, на дикихъ уступахъ которыхъ изрѣдка вставала тощая оборванная сосна и тоже краснѣла верхушкой въ общемъ пламени,-- мы ѣхали узкой рѣчкой по всѣмъ ея прихотливымъ извилинамъ и заворотамъ.
Мы ѣхали вдвоемъ, бокъ-о-бокъ, но это не значило, что мы уже давно были знакомы, а изъ этого тоже не слѣдовало ничего: фляжка коньяку переходила отъ моего сосѣда ко мнѣ и обратно. Было холодно, не смотря на весь огонь неба надъ нами: омертельнымъ морозомъ дышали скалы береговъ, а воздухъ рѣзалъ грудь. Мы ѣхали очень быстро.
Но намъ хотѣлось ѣхать еще быстрѣй. Я и мой спутникъ, послѣ каждаго глотка изъ фляжки, рѣзкимъ крикомъ поощряли ямщика. Онъ низко склонялся къ конямъ и тоже съ крикомъ подбадривалъ ихъ. Мнѣ казалось, что полозья нашей кошевки почти не касаются дороги: одинокія сосны на уступѣ сбоку съ какимъ-то свистомъ растягивались въ сплошной заборъ, полоска снѣгу слѣва на рубцѣ берега бѣжала мимо алой лентой, а такая же полоска справа -- темно-лиловой...
Но мы продолжали покрикивать. Чисто животный восторгъ охватывалъ насъ и, должно быть, передавался ямщику и его конямъ. Впереди алѣла яркимъ снѣгомъ гора, намъ, во что бы то ни стало, хотѣлось при свѣтѣ зари доѣхать до нея, взобраться и хоть на время очутиться въ пламени, которое разливалось тамъ. Странная радость охватывала насъ сильнѣй и сильнѣй; тѣло наслаждалось движеніемъ, въ которомъ оно само участвовало только пассивно. Всѣ силы лошадей, казалось, перешли въ копыта: дружно падали они на ледъ и дружно мелькали въ воздухѣ среди снѣжныхъ брызгъ. Гора въ аломъ снѣгу, казалось, бѣжала къ намъ на встрѣчу, росла, мѣняла свои очертанія и, наконецъ, стала передъ нами цѣпью пологихъ возвышенностей.
Сгоряча часть крутизны тройка взяла тѣмъ же темпомъ. Мы въѣхали въ боръ, и кони на протяженіи какихъ-нибудь десяти саженъ перешли къ тихому шагу.
Боръ молчалъ. Онъ былъ весь въ тѣни и, засыпанный снѣгомъ, казался мертвымъ царствомъ. Порою лишь глухо доносился издали трескъ древесныхъ стволовъ... Колокольчики грустно притихли, притихли и мы. Ямщикъ опустилъ возжи.
-- На волокъ взберемся, конямъ бы передохнуть мало-мало, а вамъ, господа хорошіе, чайкомъ погрѣться!
Кони были въ мылѣ, но наше прежнее настроеніе, чуть придавленное безмолвнымъ спокойствіемъ бора, еще не окончательно разсѣялось.