-- Я личности так глубоко не желал бы затрагивать, -- трусливо зашепелявил Полушкин.
Клавдия поняла, куда клонит Наглушевич. Ее это легкое столкновение начало немного интересовать. Она была убеждена, что фельетонист слегка поучит зазнавшегося мальчишку. И поделом, не начинай...
-- Не желаете задевать-с, -- ответил Наглушевич со смехом. -- А кого же вы изволили "нечувствительным" к вашим капиталам, то бишь, "истинам", назвать?..
-- Позвольте. Это я -- так.
-- Так нельзя "лжецом" человека называть! -- не отставал Наглушевич. -- Так только вы и ваши присные трудом человеческим пользуетесь. Я же, по крайней мере, хотя домов и миллионов не имею, никого, кроме себя, до смерти не эксплуатировал, а потом для отвода глаз не благотворил...
-- Клавдия! -- вспылил молодой благотворитель. -- Я прошу тебя запретить обижать меня и папа этому господину. Кажется, я заслужил... Он ведь меня, хозяина, обижает!..
Льговская, вся красная от оскорбленного самолюбия, поднялась с кушетки. Грудь ее высоко, гневно поднималась, громадные глаза сделались еще больше.
-- Вы здесь хозяин? Идиот! -- взволнованно крикнула она, подходя к Полушкину. -- С каких это пор? А?
И, не давая опомниться пшюту-капиталисту, она бесцеремонно схватила тощую, марионетную фигурку его и вытолкнула его из гостиной.
-- Иван! -- крикнула она лакею. -- Подай барину пальто и никогда не смей пускать его ко мне!.. Слышишь?.. Я вам покажу, милостивый государь, -- говорила она по адресу удаляющейся "пятницы", -- какой вы здесь хозяин!.. Попробуйте вернуться ко мне!..