-- Родня! -- удивленно и вместе с тем тревожно ответил Полусов на второй вопрос. -- По-о-чему это вас интересует?
-- Вы не были ее опекуном? -- не отвечая прямо на его вопрос, спросила Клавдия.
-- Бы-ыл.
-- А зачем вы ее опекли?
-- Я вас не понимаю. Она разве та-ара-а-кан, чтоб ее опечь или запечь...
-- Не притворяйтесь и не острите... Я все прекрасно знаю. Сознайтесь, что вы обидели сирот, и я возвращу к себе вашего Коко! Согласны?..
-- Напрасно вы, суда-арыня, меня обижаете! -- воскликнул жалобно Полусов. -- У Нади еще были опекуны, кроме меня, -- ее мачеха и купеческий брат Верхнеудинцев... Последний ее и опек... Я человек богатый и бездетный, а у него восемь дочерей, и всем приданое подавай!..
-- Почему же вы, -- не отставала Клавдия, -- видя грабеж, не вступились, как опекун, за интересы сирот? Вы тоже, я думаю, от незаконной дележки чужого добра не отказались... Я хочу знать, правду ли мне говорила про вас Надя Мушкина? Я ведь никому, даже ей, не скажу. Сознайтесь, это мой каприз, и я прощу вашего глупого Коко...
Полусов побледнел. Желание угодить Полушкиным боролось с нежеланием сказать правду. Он, как и все старинные купцы, жил чисто внешней жизнью и гордился только своей показной честностью: внутренней для него не существовало, как не существовало и жизни без прописных, обыденных истин, т. е. без того фанфаронства, которое заклеймил еще покойный Островский.
-- Врет Надька! -- уже сердито сказал Полусов. -- Я ее единственный благодетель: и приданое богатое сделал, и деньги ассигновал, только в ней бес сидит: не хочет выходить, за кого мы, старшие, хотим, а за какого-то своего музыканта голопятого. Нет, шалишь, знаем мы этих стрекулистов... Деньги возьмут, протранжирят, а потом к тебе: дай еще, а не дашь -- давай отчет по опеке!