-- Романъ романъ, предразсудокъ младенческій! -- Этотъ источникъ есть мишура!
"Такъ многіе разсуждаютъ и пишутъ въ осьмомъ-надѣсять вѣкъ. Но я желалъ бы"....
Имѣть какое нибудь ясное понятіе объ етой натурѣ, хотѣлъ сказать Бертгеймъ; но мудрый Легранъ позволилъ, уже дѣйствовать языку своему, a языкъ Француза имѣетъ поворотливость и словообиліе чудесное. И онъ продолжалъ витійствовать: Я признаю, что всякая вещь должна имѣть свое основаніе -- главная, коренная, неотрицаемая истина, изъ которой я извлекаю другую: что непремѣнно должно существовать нѣчто необходимое, вѣчное, нѣчто такое, изъ чего и бытіе и образованіе каждаго существа само собою бы извлекало. Матерія и движеніе -- въ нихъ обрѣтаю я ето вѣчное, необходимое. И господинъ Аббатъ весьма остроумно началъ доказывать, что все, обрѣтаемое нами въ мірѣ, какъ видимое; такъ и невидимое, произошло отъ матеріи и движенія; это весьма безразсудно предполагать возможнымъ такое существо, которое дѣйствовало бы собственною силою, ибо ни что не можетъ существовать и дѣйствовать само собою, но все заимствуетъ и силу свою и движеніе извнѣ, и что наконецъ источникъ движенія, a потому и всѣхъ произшедшихъ отъ него вещей одна натура -- a натуру объяснялъ онъ сліяніемъ той же самой матеріи съ движеніями разнообразными; понятіе о существѣ, производящемъ движеніе, о Богѣ невидимомъ, имѣющемъ качества непостижимыя, невообразимомъ, казалось ему смѣшнымъ и глупымъ; живыми красками описывалъ онъ ужасы фанатизма и суевѣрія: но онъ такъ часто возвращался на одну и ту же мысль, что господинъ Бертгеймъ потерялъ наконецъ всю охоту съ нимъ разсуждать, и думалъ единственно о томъ, какъ бы скорѣе избавить себя отъ утомительнаго философа. Онъ далъ господину Аббату почувствовать, что не имѣетъ силы бороться съ высокимъ его умомъ; что изумленъ необыкновеннымъ даромъ господина Аббата выражать краснорѣчиво самыя отвлеченныя и глубокія мысли, и что наконецъ ему надобно время, дабы понять и хорошенько обдумать все слышанное имъ отъ господина Аббата. И господинъ Аббатъ, который не могъ подумать, чтобы иронія была и Нѣмцамъ извѣстная риторическая фигура, объявилъ молодому Бертгейму, что онъ сочтетъ за особливое удовольствіе разсуждать съ нимъ о философіи -- ето значило давать ему наставленія. Такимъ образомъ прекратилась высокопарная декламація объ атеизмѣ.
Сценою етаго диспута былъ Англійскій садъ, принадлежавшій Маркизъ дю Вальякъ, короткой пріятельницѣ Аббата Деграна, который на всѣхъ ея ужинахъ блисталъ своимъ остроуміемъ. Маркиза была уже слишкомъ стара для любви, но еще слишкомъ молода для богомольства. Желая перейти со славою етотъ промежутокъ, она ударилась въ метафизику, шутя надъ религіею, она такъ сказать запасалась матеріалами для будущаго своего покаянія. Наружность молодаго Бертгейма ей нравилась; и сожалѣя, что внутренность его такъ мало соотвѣтствовала пріятности внѣшней, она усердно желала, чтобы остроумный Аббашъ Легранъ образовалъ его своею высокою мудростію.
Ученикъ и учитель, прогуливаясь по саду, пришли къ одному мѣсту, которое своею дикостію составляло пріятную противуположность съ утомительными аллеями. Въ тѣни прекрасной липовой рощи стояло нѣсколько ульевъ, убѣжище мирной республики пчелъ, благоденствовавшей среди изобилія цвѣтовъ и растѣній.
"Какъ привлекательно зрѣлище дѣятельности и жизни! сказалъ Бертгеймъ: для меня несравненно пріятнѣе смотрѣть на работу прилѣжной пчелы, нежели на эти пестрые, неодушевленные цвѣтники, гдѣ замѣчаю одно только принужденіе и искусство! Здѣсь вижу напротивъ свободу, порядокъ и спокойствіе!"
-- А зрѣлище прилѣжанія и заботливости! Посмотрите, какое въ етомъ улье движенія: бѣгаютъ, входятъ, выходятъ, тѣснятся, всѣ заняты, нѣтъ ни минуты бездѣйствія,
"А цѣлъ этой неутомимой дѣятельности -- согласитесь, что она превосходная! Произведеніе многочисленнаго потомства! образованіе маленькихъ будущихъ гражданъ!"
-- Но ета цѣлъ не есть ни единственная, ни главная.
"По крайней мѣрѣ принадлежащая къ главной.-- Я знаю, что прилѣжные работники сіи трудятся для собственной и общей нужды; но попеченія чадолюбія, гдѣ бы ни представляла ихъ мнѣ натура, всегда меня трогаютъ, и самая презрѣнная тварь, являясь въ качествѣ нѣжной, заботливой матери, кажется мнѣ существомъ любезнымъ, неприкосновеннымъ, святымъ!"