-- Я вам повторяю, что не могу!

Павлов продолжает просить, умолять, наконец, становится на колени, целует мои руки и клянётся, что не встанет, пока не добьётся моей тайны.

Я сама была не рада, что затеяла эту шутку, и призналась ему, что у меня тайны не было никакой, и я только хотела посмеяться, но он мне не поверил и не угомонился. К счастью, приехали гости, и эта сцена прекратилась. Вообще, когда ему чего-нибудь хотелось, он покоя не давал, пока не добивался своего. Стихи он говорил прекрасно, и когда ему нравился какой-нибудь стих, повторял его кстати и некстати; я заметила, что он стал слишком часто вспоминать Батюшкова:

"Я за ней, она бежала

Легче серны молодой..."

-- Бьюсь об заклад, что Павлов влюблён, -- сказала я Грановскому. -- Это опасно: когда старое здание загорится, его не потушишь.

Но он рассмеялся своим детским смехом, уверяя, что любовь Павлова -- миф, созданный в моём воображении. Однако я верно угадала, и этот роман, к которому он нас припутал, испортил наши отношения. Павлов ничего и никого не щадил, когда были задеты его слабые стороны, а именно любовь к женщинам и любовь к игре; тогда он являлся другим человеком. Чтобы поправить свои дела или достичь своей цели, он жертвовал, не колеблясь, чужою репутацией, чужим благосостоянием. Раз он меня до того довёл, что я ему повторила слова французского писателя: "Vous bruleriez la maison du voisin, pour vous faire cuire deux oeufs". Рассказывают различно о причине, побудившей жену его обратиться к защите графа Закревского, который посадил в тюрьму Николая Филипповича. Мы ещё об этом не слыхали, как раз утром к нам пришла молодая девушка, довольно приятной наружности, рассказала о случившемся и передала письмо от Павлова, объявив, что она его племянница. Он нас умолял навестить его в тюрьме, но к нему никого не допускали; надо было навестить его тайно, и он указывал, какими путями можно было добраться до него.

В чём же обвиняли Павлова? За семейные дрязги нельзя схватить человека и заключить его в тюрьму. Одни политические преступники не имеют права сообщаться с друзьями. Все знали, что в этом отношении Павлов не мог возбудить и тени подозрения, однако подозрения были возбуждены, и ни он, и никто не мог предвидеть, чем разрешится эта история. В то время достаточно было одного слова, чтобы погубить кого-нибудь. Сгоряча я поехала сейчас же с сестрой на назначенное свидание.

В одной из кремлёвских стен прорублена узенькая арка, в неё входишь по ступеням на площадку, огороженную со всех сторон строениями. С левой стороны была маленькая лавочка, мы в неё вошли и стали ждать; я не скрою, что нам было очень страшно. Павлову разрешили гулять ежедневно в час пополудни на площадке, и он вскоре показался, сопровождаемый жандармом. Мы пошли к нему навстречу, как будто случайно, и обменялись немногими словами. Он успел только нам сказать, что Бог знает, сколько ему придётся пробыть в тюрьме, если кто-нибудь не поможет ему вырваться из неё, и просил нас не оставлять его любимой племянницы. Жандарм уже стоял между нами и торопил прекратить разговор. Павлов нас проводил до арки и удалился на один шаг; сестра сошла первая вниз, а мне жандарм сказал: "Вы знаете ли, сударыня, что можете за это поплатиться". Со страха я чуть было не упала в обморок, но, к моему счастью Николай Филиппович обернулся и так прикрикнул на своего цербера, что тот присмирел. Разумеется, он был подкуплен, но, вероятно, рассчитывал на вторую награду от нас.

Павлов не замедлил к нам написать с новою просьбой его навестить. У нас не хватало духу ему отказать, и мы отправлялись с сестрой на площадку, несмотря на страх, который нам внушал полицейский надзор. Короткие разговоры вертелись на одном предмете: он решительно не знал, за что его заключили, надо было всевозможными путями ходатайствовать за него и не оставлять его племянницы. Она же бывала у нас почти ежедневно, и мы её навестили. Жила она с матерью и сёстрами, честными и хорошими людьми.