Ссылка Павлова наделала много шума. Щербина написал стихотворение в честь квартального и оставлял его у себя на письменном столе, в случае, говорил он, если Закревский примет меня за революционера и соберёт в Пермь.
Этот чудак внушал почти страстную привязанность Б., молодому человеку с детски чистою душой. Никто не ценил его, как Щербина, а между тем Б. был жертвой его нервного раздражения и едких насмешек. Почти всегда они являлись к нам вместе.
-- Я хотел прийти к вам раньше, -- сказал раз Щербина, -- да Александр Иванович помешал, бесил меня, всё умилялся над кошкой моей хозяйки. Кошка мяукала, есть просила, а он вообразил, что она объясняется со мной в дружбе. "Опомнитесь, -- говорю, -- коли кошка вас надула, кто же вас не надует? Вы, пожалуй, приходского пономаря возведёте в Спинозу". Он мне расстраивал нервы целый день, прочёл статью о царствовании царя Алексея Михайловича и возвёл его в идеалы. Скажите уж прямо, кого вы в нём нашли? Обермана или Рене? Да не стесняйтесь, мы люди бывалые.
На эти выходки Б. отвечал добродушным смехом, но иногда Щербина задевал его за живое. У него был товарищ юности, которого он очень любил; Щербина не переставал преследовать Б. насмешками по поводу этой привязанности.
-- Советую вам, -- говорил он, -- велеть себя похоронить вместе с ним. О надгробной надписи не заботьтесь, вот она:
Без друга сердце ноет,
Без друга жизнь -- тоска,
Пускай меня закроет
Одна с тобой доска.
А Щербина любил его от глубины сердца и впоследствии, переселившись уже в Петербург, радовался как ребёнок, когда судьба заносила к нему Б. Да, он любил своих друзей, по-своему, конечно, но горячо и постоянно. Он принимал к сердцу их успехи и радости, и даже ревновал их; мы это испытывали на себе. Но грустные условия жизни по столкновении с дурными людьми изменили с ранней молодости его характер и довели до озлобления. Он давал уроки по часам и влюблялся на несколько дней в своих учениц. Они внушали ему стихотворения, в которых именовались Гебой или Навзикаей, затем образ их изглаживался из его воображения. Одна только девочка, лет пятнадцати, чуть было не заняла место в его сердце на некоторое время, но любил он её всё-таки по-своему. Когда ему казалось, что его любовь была разделена, он превозносил до небес свою девочку (иначе он её не называл), когда его бесило её равнодушие, он смеялся и над ней, и над собой.