-- Вот что значит воображение, -- говорил он мне поучительно, -- девочка холодна, как моржи, которые плавают в ледяном море, а я воображаю, что у неё спартанский характер. Она так же впечатлительна, как ваша мраморная тумба, а я думаю, что у ней сосредоточенная и глубокая природа. Часто глаза её смотрят неподвижно, как глаза филина, например, а я в них вижу необыкновенную проницательность...
Таким образом глумился он над собственным чувством, но мы, знавшие его коротко, убеждены, что тот, кто видел в его любви лишь чувственные склонности, тот не вполне оценил его сердце. К несчастью, ему не удалось внушить любовь порядочной женщине, но в женщине он так ненавидел цинизм, ложь или расчёт, так высоко ценил чистые женские личности, что узнал бы, без сомнения, при других условиях, чистую и возвышенную любовь.
Я как-то у него спросила:
-- Неужели вы никогда не полюбили порядочной женщины?
-- Полюбил, -- отвечал он, -- да не удалось. Если бы вы знали, какое это для меня мучительное воспоминание! Лучше о нём не говорить.
Нравственное чувство высказывалось в нём негодованием, иронией, тоской и благородною способностью помнить добро. Трудно было бы не извинить недостатки и даже крайности человеку, до такой степени больному и надломленному жизнью. Его болезненные недостатки достигли, наконец, таких размеров, что не только люди ему близкие, но он сам от них страдал больше всех. Брат его был убит на войне. Щербина получил известие о его смерти в Петербурге, куда ездил на несколько дней; по возвращении в Москву он остановился у приятеля, на гостеприимство которого вознегодовал.
-- Представьте себе, друзья мои, -- говорил он нам, -- он сам мне предложил комнату в своём доме, и что же?.. Она обставлена мебелью, обитой красною материей! Мне представляется, что она облита кровью моего несчастного брата, и во всю ночь я не смыкаю глаз. Вот как он меня угостил, этот бессердечный человек.
Но ничто не могло сокрушить его природной живости. Помню, раз летним вечером мы сели к открытому окну; мальчик играл на шарманке и запел на незнакомом языке.
-- Что я слышу, -- воскликнул Щербина, -- греческая песнь!
На вопрос его мальчик отвечал, что он Грек. Щербина бросил ему серебряную монету; обрадованный мальчик её поднял и настоял, чтоб ему дали ещё. Мы подали. "Пожалуйте ещё", -- сказал мальчик. Щербина вознегодовал.