-- Слышите, -- заговорил он, -- какое корыстолюбие! Кто поверит, что это потомок Фемистокла и Еврипида! Пошёл прочь! Пошёл прочь, говорю, не то, клянусь моим Богом, я сам тебя прогоню.

Щербина и Северцов словно поклялись перещеголять друг друга оригинальными выходками, с тою разницей, что один оскорблял своею раздражительностью и врагов и приятелей, а другой никого не оскорблял, и его любили за его доброе и мягкое сердце. Анекдоты его тешили московское общество. Однажды, гуляя с приятелем на Тверском бульваре, Северцов пристально следил за молодою женщиной, которая шла пред ним в белом кисейном платье. По её юбке ползло какое-то насекомое. Вдруг Северцов одним прыжком очутился около неё, схватил ее за юбку, поймал насекомое и, захохотав от радости как дикие, воскликнул: "Je le tiens!" Молодая женщина приняла его за помешанного, закричала и бросилась бежать. Тут Северцов спохватился, что поступил слишком бесцеремонно и попытался догнать беглянку, чтоб извиниться пред ней, но не догнал, рассказывал он, -- уехала, не выслушав, в чём дело. "А я хотел ей объяснить, что букашка редкая, нельзя было ею не завладеть". Я уже сказала, что за границей он обратил на себя внимание корифеев учёного мира. В Париже он познакомился с Альфредом де-Мюссе в кофейной, где они встречались ежедневно.

Французский поэт любил Россию, охотно говорил о ней и, вероятно, как художник, заметил такого редкого оригинала, как наш соотечественник. Северцов ему рассказывал, между прочим, что он знает двух сестёр (он говорил ему про нас), которые прочли ему однажды стихотворение a Ulrie. Это одно из первых и прелестных стихотворений Мюссе. Оно начинается так:

"Ulrie, nul oeil des mers n'a mesure l'abime,

Ni les herons plongeurs, ni les vieux matelots..."

-- Я выслушал, -- продолжал Северцов, -- и заметил: les herons ne plongent pas, что привело в негодование моих приятельниц, и они сказали в один голос: "Il faut etre vons, pour n'avoir pas su dire autre chose de cette poesie".

Альфред де-Мюссе рассмеялся и отвечал:

-- Eh! Bien, elles ont eu raison.

Он обещал послать нам стихотворение a Ulrie, написанное его рукой, но на другой же день занемог и более не приходил в кофейную.

Северцов приносил к нам каждый вечер свои папки и, рисуя, вёл тихо всегда интересный разговор то о зверях, то о людях, то о событиях дня, но раз разговор принял другой оборот, -- Северцов сделал предложение сестре. Вместо прямого ответа она ему рассказала анекдот маркизы XIII столетия. У ней был старый приятель, который ей предложил руку и сердце, когда она овдовела. Она ему отвечала: "Et si nous nous marions, ou donс irez vous passer vos soirees?" По-видимому, Северцов принял свою неудачу с философским спокойствием. Ничто не изменилось ни в его приёмах, ни в наших беседах; он посещал нас по-прежнему и рисовал под лампой зверей и прелестных птиц. Однажды, по поводу слишком оригинальной, рассердившей меня выходки, я сказала ему: "Нет женщины, которая могла бы помириться с вашими странностями. К вашему счастью, вы получили способность принимать житейские неудачи с невозмутимым равнодушием". Он слушал, нагнув голову на рисунок, и долго собирался ответом, наконец, сказал смущённым голосом: "Молодость и так пройдёт!"