Много скрытого смысла было в этих словах, и мне стало совестно, что я судила о нём так поверхностно. После продолжительного молчания он вынул из бумажника стихи, которые написал накануне, они заключались этою строчкой:
"Молодость и так пройдёт!"
Поэт Алмазов был один из наших обычных посетителей. Отец его обладал большим состоянием и тратил его в деревне, где жил годами, не заботясь о будущности своих детей. Борис Николаевич воспитывался в пансионе в Москве, затем вступил в университет, но не кончил курса. Он опоздал взносом годовой платы, и имя его вычеркнули из списка студентов. Получая ничтожное содержание от отца, ему бы следовало поступить на службу, но служба не далась Алмазову. Ему было несравненно легче просидеть целый месяц, не разгибаясь, над поэмой, нежели два часа в день за канцелярским столом. Ничто не могло победить его отвращения к сухим занятиям. Он женился рано по любви на бедной девушке, отец его обещался давать им ежегодно хорошее содержание, но со дня свадьбы не прислал ни гроша и последние крохи своего состояния потратил один. Замечательно то, что Борис Николаевич никогда ни одним словом не обвинил его. Началась для молодой четы борьба с бедностью, их счастье подтачивалось ежедневными лишениями, заботами о грядущем дне. Пошли дети; у людей без состояния их всегда много. Но Алмазовы всё переносили геройски, не жалуясь на судьбу. Борис Николаевич принялся писать и непосильным трудом содержал семейство. Наконец граф Ш., его близкий родственник, уделил ему квартиру в своём доме, на Воздвиженке, и Алмазов мог свободнее предаваться поэзии и помещать свои произведения в журналах.
В объемистой книжке этих произведений заключаются поэмы и рассказы, переводы, лирические, антологические и, наконец, юмористические стихотворения. Стих его силен и звучен и никогда не утрачивает благородства формы. В переводе Роланда Алмазов проникся рыцарским духом, и местами перевод несравненно выше оригинала, в котором форма не соответствуем высокой задаче автора поэмы, и первобытная наивность не заменяет искусства. В сущности, Алмазов руководился текстом и передавал его по-своему.
Он полюбил наши вечера и часто бывал у нас один или с женой. Воспитание не приспособило его к светской развязности, не победило его застенчивости и неловкости. В мало знакомом обществе он не знал, куда девать свои длинные ноги, как совладать со своею неуклюжею, длинною особой, и смотрел человеком холодным, даже нелюдимым. Но все эти поверхностные недостатки сглаживались, исчезали, когда он свыкался с людьми и привязывался к ним. Тогда он становился общителен, говорил плавно, хорошо, и всё, что он говорил, было крайне интересно и оживлено юмористическим складом ума.
Жена, его, Софья Захаровна, принадлежала к числу женщин, неизвестных при жизни, но которых имена переходят в тесном кругу от отца к сыну, от сына ко внуку, и делаются легендарным достоянием семейства. Шестнадцати лет она вышла замуж, выдержав блистательно университетский экзамен, но трудно было угадать с первого взгляда развитие её ума под видом кротости, простоты, душевной и внешней наивности, которая отражалась в её приёмах и на её красивом улыбающемся лице. По мере того, как умножалось семейство, в наивной девочке проявлялась необыкновенная энергия жены и матери. Можно сказать смело, что Софья Захаровна ни одного дня, ни одного часа не жила для себя. С чисто женскою, несокрушимою силой, она шла рука об руку с мужем, учила детей, вела хозяйство, боролась с обстоятельствами, и никто не видал следов борьбы, забот и горя на её лице. Цель жизни заключалась для неё в безусловном самоотвержении; иная цель была бы для неё непонятна. Отказывать себе во всех потребностях молодости казалось ей строгою обязанностью. Ей страстно хотелось видеть на сцене одного приезжего знаменитого артиста (Ольриджа), и она решилась поехать в театр. Передавая мне с восторгом свои впечатления, она сказала:
-- Не вытерпела, поехала! Совестно в этом сознаться, года меня не угомонили.
Ей тогда было двадцать пять лет!
Беспрерывная домашняя деятельность не мешала ей следить за всеми сколько-нибудь замечательными явлениями литературы, и её мнение было всегда верно, умно и метко. Она была так скромна, что многие из её знакомых были бы поражены обилием её разнообразных научных сведений, и эти сведения она успела приобрести, уже бывши замужем. У ней родилось четырнадцать детей, которых она почти всех кормила сама, и домашние заботы заставили её порвать все связи, которые соединяли её с обществом. Последние годы своей жизни она почти нигде не бывала, кроме церкви. Она жила в обширном доме, разделённом на маленькие квартиры, которые занимали люди бедные и без общественного положения. И они, и прислуга -- все знали Софью Захаровну. Каждый из них находил в её нежной и горячей душе сочувствие в несчастье, утешительное слово, ласку, совет и, без преувеличения, обожали её. Никто из знавших её не пройдёт без особенного чувства умиления мимо тесных комнат, где она кончила свою праведную жизнь.
* * *