Николай Васильевич Берг переводил тогда Мицкевича и часто читал у нас. Нельзя сказать, что его переводы всегда отличаются верностью, но некоторые лирические стихотворения и местами поэмы необыкновенно удались, и стихи прекрасны. Он принадлежал к лагерю Москвитянинов, где его любили и уважали, и умел ладить с Погодиным, о котором можно отозваться, как служитель Гарпагона о своем господине: "Le plus mal gracie des homes".
Берга с отцовской стороны был немецкого происхождения, но совершенно обрусел и даже плохо говорил по-немецки. Однако капля немецкой крови оказывалась в аккуратности и умеренности, несвойственных русскому человеку. По вступлении на гражданскую службу он занимал до тридцати трёх лет ту же квартиру, вёл самую исправную жизнь и никогда не отлучался из Москвы. Но когда была объявлена Крымская война, русская кровь в нём разгорелась; он не усидел на месте, надел военный мундир и поехал в Севастополь, где остался до сдачи его. Крымская кампания произвела перелом в его жизни, развила его дремлющие силы. Он полюбил путешествия, объездил почти всю Европу, был и в Константинополе и, наконец, в Сирии в качестве корреспондента "Русского Вестника". Берг был постоянно влюблён, и в Сирии не преминул влюбиться в пятнадцатилетнюю девочку, но там женщина такого возраста считается уже перезрелою невестой. Зюлейка (так её звали) принадлежала к бедному и многочисленному семейству, которое бы с готовностью освободилось хоть от одной из дочерей. Берг хорошо знал арабский язык, познакомился с семейством и мог ежедневно любоваться Зюлейкой. Она не обращала на него внимания, зато мать всячески давала понять, что охотно отдаст ему девочку. Честный Берг не отвечал на её намеки и накануне отъезда простился навсегда со своею возлюбленною; но на другой день первое лицо, которое ему бросилось в глаза на пароходе, было улыбающееся лицо Зюлейки.
-- Возьми меня с собой, -- сказала она. -- Меня сюда привела мать и обещала, что у тебя будет хорошо.
Изумлённый и обрадованный Берг не колебался более, и решил, что он женится на Зюлейке, но не прежде чем убедится, что житьё в России ей полюбится; до тех пор она будет его невеста.
Девочка оказалась способною, в три, четыре месяца она уже бегло говорила по-русски, но осталась умным пятилетним ребёнком: развить её было невозможно. Прямо из Сирии Берг её привёз к своей замужней сестре, и в то время, как дети играли, ей дали куклу, Зюлейка её разглядывала с криками радости. В комнате стоял открытый сундук, она положила в него куклу, быстро опустила крышку, села на неё, объявляя, что никому не уступит своей драгоценности. Берг хотел её оставить до свадьбы у сестры, но она не согласилась остаться в деревне и приехала с ним в Москву. Он к нам её привез. Она была хорошенькая стройная брюнетка с тонкими ногами и руками, с бледно-смуглым цветом лица. От своего национального костюма она сохранила только красную феску, и то по просьбе жениха. Кринолина, которая тогда была в моде, ей очень нравилась, и европейский костюм на ней ловко сидел. Поздоровавшись с нами, она мне сказала: "Я хочу видеть твой дом". Ей никак не могли объяснить, что по правилам учтивости надлежит говорить с чужим человеком во множественном числе. Этого non sens'a она не понимала! Всё для неё было ново, всё приводило её в восторг, улицы, магазины, наряды. Берг её повёз в театр, предупредив, что там надо сидеть смирно, даже не говорить. Давали балет, занавес поднялся; Зюлейка побледнела, задрожала, и глаза её не отрывались от сцены. Во всё время представления она не могла придти в себя, не смела дышать, язык её развязался тогда только, когда она вышла на улицу с Бергом.
-- Умоляю тебя, -- заговорила она взволнованным голосом, -- скажи мне, где живут эти гении?.. Если они живут на земле, если их можно видеть вблизи, тогда поведи меня к ним.
Напрасно Берг пытался убедить её, что эти гении живут на квартирах, она осталась при мысли, что он не имел права открыть тайну их жилища. Несколько дней спустя они гуляли вдвоём и дошли до Театральной площади в то время, как балетчицы Большого Театра выходили из кареты для репетиции.
-- Вот они, вот они -- эти гении, -- сказал Николай Васильевич, указывая на них, -- поди посмотри!
Зюлейка обратилась к подъезду и вдруг отвернулась и плюнула. Дрожа от гнева, она вернулась к Бергу.
-- Ты меня обманул, обманул!.. -- повторяла она, показывая кулак.