-- Какое ожерелье?.. Про что ты толкуешь, батюшка? -- нагло отвечала мельничиха. -- Когда я на неё напраслину возвела?.. Что я у ней отняла? И знать не знаю и ведать не ведаю. Аль она рехнулась, что такую околесицу несёт? И тебе-то, батюшка, охота во всякую чушь впутываться.

Священник был поражён её бессовестностью и нахальством.

-- Подлинно тобой овладела нечистая сила, -- сказал он. -- Смотри, Василиса, Бога не обманешь.

* * *

Россия переживала тогда тяжёлые времена. Марина Мнишек, жена Дмитрия Самозванца, добивалась упорно престола. Овдовев, она бежала из Москвы, соединилась с Тушинским вором и признала в нём своего первого мужа. Распустив слух, что тот Дмитрий, который царствовал на Москве, был спасён своими приверженцами, а вместо его убили другого, Марина собрала многих Поляков и Донских казаков; их отражал царь Василий Шуйский, пока московские люди не свергли его с престола и не постригли в монахи. Власть перешла в руки боярской думы, которая избрала царём Владислава, сына Польского короля Сигизмунда. Королевич обещал принять православную веру и даровать России все льготы, которые от него потребуются. Но Сигизмунд задумал царствовать сам в России: тогда настали неслыханные бедствия. Часть королевских войск осаждала Смоленск, другая бродила всюду толпами. Русские люди защищались от Поляков и резались между собой. Кто соглашался присягать Сигизмунду, кто требовал Владислава, кто Марину или её сына, кто, наконец, стоял за избрание для Русского царства русского царя. Россия покрылась вооружёнными шайками; трупы валялись по дорогам, убивали и мучили людей и в стычках и без боя. Кто сильный, тот и был прав.

Не повсюду распространился мятеж. Между прочими глухими уголками обширного отечества, в Заонежье всё было спокойно. Политические события доходили туда отрывочно и, пожалуй, занимали жителей менее, чем страшный переворот, совершившийся в жизни мельничихи.

Толвуйский мужик купил корову, которую торговала Василиса; с тех пор она держала на него злобу и поклялась, что покупка ему впрок не пойдёт, но виду не подала; напротив, позвала его к себе на угощение. Накануне она вынула из сундука какие-то корешки, истолкла их и высыпала, с обыкновенным нашёптыванием, в кружку пива. Мельничиха сама не подозревала, что иные травы содержат ядовитые свойства, и приписывала их вредное действие бессмысленным словам, которые она повторяла, как попугай, приготовляя отраву. На этот раз она была навеселе и собралась выпить ещё, но вместо своей кружки опорожнила ту, которая была назначена гостю. Приметив эту оплошность, она не испугалась; ворожба в её понятиях могла повредить только тому, чьё имя повторялось во время приготовления зелья. Каково же было её изумление и ужас, когда у ней поднялись страшные боли. Она кричала и с проклятиями рвала на себе волосы. Танюша, разбуженная её криками, вошла к ней, добиваясь, что случилось, но мельничиха каталась по полу и не давала объяснений. Объятая страхом, девушка, полагая, что она умирает, разбудила Спиридона, который спал на сеновале. Он встал, кряхтя, и весь заспанный пришёл к жене.

-- Помогите! Батюшки, помогите! -- повторяла она, и между тем отталкивала и мельника и Танюшу, пытавшихся напрасно её поднять. Боли утихли только утром.

-- Это Господь тебя наказывает, -- думала Танюша.

На деревне шли толки о недуге Василисы.