Закипела работа у Егора. Рубили, пилили, строили под песню. Постоялый двор поспел к храмовому празднику -- Покрову. После обедни священник и причт обошли село с образами; у Егора отслужили молебен и окропили горницы святой водою. Федосья напекла пирогов, зажарила барана, и угощала гостей на новоселье. Пировали с утра до поздней ночи, и Сафроныч был на пиру. Егор его позвал потому, что старец наказывал: плати за зло ласкою.
Часто вспоминал он наставления старца, и стал дом его богатеть. Что ни день -- завернут проезжие на постоялый двор, кто в карете, кто на тройке, то купеческий сын, то свой брат зажиточный мужик. С бедных Егор денег не брал. Он не забыл, что сам был недавно беден, и за даровой хлеб добрых людей благодарил. Детки его подрастали, а хозяюшка, полная, румяная, как принарядится в праздник, любо-дорого смотреть. Только бы радоваться да Бога благодарить. Да кого лукавый в покое оставит! Ни с того, ни с сего он опять попугал христианскую душу.
Раз с утра Егор отправился в город за покупками, а в город ехать -- не миновать избы Сафроныча, потому что она была в конце улицы и выходила окнами в поле. Сафроныч заслышал бубенчики и вышел на крыльцо.
-- Егор, -- говорит он, -- сослужи мне службу, захвати в городе самоварчик, я вылудить меднику Ефремову отдал на той неделе, а тридцать копеек ему заплати. Обожди, деньги вынесу.
-- Некогда, сочтёмся, -- говорит Егор, -- когда доставлю тебе самовар.
-- Доставь вечерком-то -- а то хоть без чаю сиди.
-- Добро, доставлю.
Солнце ещё не садилось, когда он вернулся, осадил лошадь возле избушки и кликнул Сафроныча, Сафроныч не отозвался -- задремал, что ль. Егор сошёл с тележки, дёрнул дверь -- заперта; он в окно заглянул, постучался; видит: солдат сидит на полу, спиною к окну повернулся, не движется. Егор поднял раму, зовёт солдата, Сафроныч молчит. -- Мужик думает, что за притча? Дай посмотрю, и пролез в окно, да остолбенел, ноги словно к полу приросли. Дверь в чулан отворена, а солдат сидит на пороге, да не живой, а мёртвый; голова на грудь повисла, рот разинут, руки опустились. Егор его за рукав дёрнул, ни ответа, ни привета; в лицо заглянул, глаза как стеклянные, не моргнут. Перед ним половица поднята, и сундук открытый стоит. В чулане было воловое окошечко, высоко вырезанное на стене; солнышко в него проглядывает и сундук освещает; а в сундуке лежит мешочек кожаный да кинжал, а на нём горят камни самоцветные.
На Егора и нашло искушение. Враг-то хитёр, кого не осилит. Раз уж Егор ушёл от него; а он его таки привёл к кладу Сафроныча! Стоит мужик как шальной, впился глазами в сундук; глядел, глядел, руку протянул, -- рука-то дрожала, -- взял мешок и открыл его. Золотых-то в нём, золотых-то, не перечтёшь!
Тут и вспомнись ему наставления отца Ионы. "На чужое добро польстишься, значит совесть продашь, а совесть продашь -- Бога забудешь". В его голове что огненная стрела пронеслись слова старца; он бросил мешок в сундук, а сам всё-таки не уходит, стоит и смотрит то на мешок, то на кинжал; протянет руку к сундуку и попятится, словно обожжётся; уйти соберётся; к дверям подойдёт и опять вернётся. Манит его к сундуку, и голос шепчет: "Бери, бери! У покойника ни детей, ни жены -- никого не обидишь, никому он своего добра не оставлял. Твоё видно счастье, бери!"