-- Хотя, -- говорят, -- и не нашёлся злодей, может, госпожа тебя и помилует; авось натешилась над тобой её злоба; вины ты за собой не знаешь, а лютую терпела здесь пытку.
И повели её в палаты, где жила госпожа. Она всё убивалась по ребёнке, не спала, не ела с его смерти. Волосы её были распущены, сидела она бледная, и глаза её покрасиели от слёз, а губы дрожали не то от горя, не то от гнева.
Увидала её Эсфирь и задрожала, как лист осенний. Что перед ней, что перед лихим зверем, не смела она глаз поднять. Поняла, горемычная, что не будет ей помилованья. Взглянула на неё госпожа, словно варом её обожгла, сжала кулаки и говорит, а голос-то у ней от злобы прерывается:
-- Что видела льва?.. Ещё ночь с ним просидишь, а завтра он тебя растерзает; по кускам растерзает; я его нарочно кормить не велела, чтоб поглядеть, да порадоваться, как он тебя будет рвать на клочки.
Эсфирь стала в отчаянии руки ломать.
-- Не я, -- говорит, -- отравила ребёнка, всеми богами клянусь! Сжалься надо мной! Я невинна!
И бросилась, бедная, к её ногам. А госпожа ещё больше разозлилась и закричала:
-- Не видать тебе моей жалости: если бы ты мои палаты сожгла и все мои богатства, я бы тебя скорей помиловала, а ты моего ребёнка извела, жизнь мою загубила. Пусть тебя лев растерзает.
И толкнула она её ногой в наклонённую голову. Откуда у ней взялось смелости: она посмотрела госпоже своей в глаза и во весь голос закричала:
-- Казни же меня, злодейка! Нет правды на земле; -- и в богах правды нет, коли они твою кривду терпят! Пусть они в прах рассыпятся, и пусть бы ты такими горькими слезами заплакала, что и моей бы доле позавидовала.