"Куда мы заѣхали?...." думала она съ невольнымъ ужасомъ Ей вспомнилось слово сказанное Шатобріаномъ молодому человѣку уѣзжавшему въ Россію: "on n'en revient pas". Нервная дрожь пробѣжала по ея жиламъ. На ея бѣду Опалевъ задался любовью къ отечеству.
"Пусть, думала она, -- пусть онъ остается здѣсь, а я возвращусь во Францію черезъ годъ... О, какъ это долго! Цѣлый годъ! Но лишь бы возвратиться -- я покорюсь всему..."
Нелли закрыла глаза. Молилась ли она, вспоминала ли о возлюбленномъ Парижѣ или просто не хотѣла видѣть мятели?
Вдругъ надъ ея годовой послышалось легкое порханье крыльевъ.... Она оглянулась: ручная канарейка, испуганная говоромъ незнакомыхъ голосовъ, долго притаивалась въ клѣткѣ, висѣвшей у окна, но, какъ скоро тишина водворилась въ комнатѣ, она вылетѣла, прыгнула разъ, другой и взвилась надъ головой новой хозяйки.
-- Oh! Oh! la chère petite! сказала Нелли, подставляя ей палецъ.-- Viens ici, bibi, viens, mignonne! Oh! voyer vous la petite bête!
Канарейка, послѣ долгихъ колебаній, прыгнула къ ней на плечо.
-- Mity, Mity, viens donc voir! кричала Нелли, и выбѣжала смѣясь въ другую комнату.
IV.
Опалевъ между-тѣмъ обошелъ весь домъ, осмотрѣлся на новомъ мѣстѣ. Въ тотъ годъ зима долго не устанавливалась, но за два дня до Рождества, вдругъ разгулялась. Снѣгъ валилъ хлопьями. Около оштукатуренныхъ домовъ возвышались надъ заборами вѣтви деревьевъ, отягощенныя комками снѣга; снѣгъ завалилъ мостовую; по улицамъ мелькали то и дѣло въ санкахъ побѣлѣвшія мужскія шляпы и шубы, и женскія головы въ бѣлыхъ бараньихъ шапочкахъ обернутыхъ бѣлыми шарфами. Въ какую сторону ни заглядывалъ Опалевъ, все бѣлѣло, все было занесено сплошной массой снѣга, кромѣ высокихъ колоколенъ спокойныхъ и печальныхъ хранителей святаго города. Странно дѣйствовала картина русской зимы на молодаго человѣка, привыкшаго къ умѣренному климату и блестящему солнцу Франціи. Въ этой картинѣ было что-то грандіозное, но дикое, почти страшное, раздражительно дѣйствующее на воображеніе.
Опалевъ невольно отворачивался отъ окна, и глаза его искали въ молчаливыхъ и пустыхъ комнатахъ живительнаго огня камина и знакомаго привѣтливаго лица. Онъ бы дорого далъ чтобъ около него шумѣли, суетились, чтобъ услыхать дружеское слово, но единственное знакомое лицо которое ему улыбалось лежало давно въ могилѣ... Безъ матери онъ былъ чужой въ Россіи...