-- Ты меня очень огорчаешь, Даша, сказала Катерина Семеновна.
-- Да, мамочка, возразила Даша,-- за кого меня приняла эта госпожа? За горничную что-ли?... И онъ-то хорошъ! Полу-Русскій, полу-Французъ!
-- Никто тебя, не принимаетъ за горничную, возразила Катерина Семеновна, которая не допускала подобнаго предположенія.-- Она, нечего сказать, смотритъ надутой, да еще съ дороги-то устала, и на насъ не взглянула. О ты на нее не гляди. Нужны мы будемъ другъ другу? хорошо; не нужны -- разойдемся. Свѣтъ великъ и всякому проложена своя дорожка. Ты, кажется, умнѣй меня, и учена, а держаться не умѣешь, потому и недовольна другими; а меня, слава Богу, уважаютъ, потому что я знаю свое мѣсто и не стыжусь его. Я стараюсь всегда быть полезной и за мной же ухаживали.
-- Я никогда не жаловалась на порядочныхъ людей, возразила Даша, но я ненавижу чванство.
-- Ты его ненавидишь когда оно тебя лично оскорбляетъ. Вотъ ты теперь на Опалевыхъ взбѣсилась, а попробуй только они тебя пальчикомъ поманить!.... Не лучше ихъ были модники что ѣзжали къ Еленѣ Павловнѣ, а попали къ тебѣ въ милость потому что ухаживали за тобой. А ихъ ухаживанье можетъ обиднѣй ихъ чванства. Я неразъ сокрушалась что они тебѣ куры строютъ -- а ты и рада. Слава Богу что они всѣ провалились! Гдѣ, же твоя гордость?... Что ты теперь распѣтушилась? Если Опалевы хотѣли тебя обидѣть, ты такъ себя держи что имъ же совѣстно будетъ предъ тобой. Ты еще тогда дѣвчонкой была: разъ пріѣзжаетъ къ покойницѣ ея племянникъ Облазовъ, взглянулъ на меня, да и спрашиваетъ по-французски: "что это у васъ за новая фигура?" Я поняла, и виду не подала, а моя Елена Павловна и взбударажилась, вынь да положь, требуетъ чтобъ онъ предо мной извинился. Вотъ онъ и подошелъ ко мнѣ:-- "Извините, говорить, если я васъ обидѣлъ." -- "Нисколько, говорю, батюшка; я не отъ всякаго обижусь." Не забыть мнѣ тогда покойника Ѳедора Павловича! Такой веселый былъ, да умный, дураковъ терпѣть не могъ. Ну, говоритъ, Катерина Семеновна, одолжили! Я хочу у васъ за это ручку поцѣловать.
-- Я бы и рада, говорю, батюшка, такой чести (тутъ Катерина Семеновна приняла свой комическій тонъ), да ручекъ-то говорю не успѣла надушить. Грибы сегодня нанизывала для сушки.
Даша горячо любила свою мать и невольно покорялась вліянію ея ума и сердца; но не легко ей было отдѣлаться отъ недостатковъ привитыхъ ложнымъ положеніемъ и развитыхъ баловствомъ Елены Павловны. Она сидѣла противъ матери молча, опустивъ голову.
-- Ты говоришь что насъ всѣ забыли кромѣ Ивлева, начала опять Катерина Семеновна.-- И человѣкъ-то какой! А почему онъ тебѣ не нравится? Не франтомъ смотритъ, вотъ что!
-- Мама, возразила Даша,-- не обижайте меня, я умѣю цѣнить Ивлева....
-- То-то умѣешь цѣнить! Развѣ я тебя не знаю? Не будь этого грѣха, ты бы у меня золото была, не дѣвочка.