Опалевъ, ограничившись домашнею жизнью, принялся съ жадностью за чтеніе журналовъ. Онъ былъ убѣжденъ что они откроютъ ему тайны русской жизни, разъяснятъ ему вопросы занимающіе русское общество. Но чѣмъ больше онъ читалъ тѣмъ болѣе путались его мысли. Нашъ разказъ относится къ 63 году, то-есть ко времени вызвавшему мѣткое сравненіе со взбаломученнымъ моремъ. У новичка голова пошла кругомъ. Незнакомый съ причинами болѣзненныхъ явленій, Опалевъ былъ пораженъ лишь общимъ хаосомъ въ которомъ находился. Онъ не понялъ что не изучаютъ края въ минуту подобнаго кризиса, точно такъ же какъ не изучаютъ человѣка въ минуту лихорадочнаго бреда, не понялъ что вся вина заключалась въ его ложномъ положеніи, и въ припадкахъ досады, обвинялъ въ своихъ недочетахъ общество, журналы, и наконецъ Россію, о которой такъ долго мечталъ, которую такъ горячо любилъ издалека.
Однако онъ не сразу сдался, не сразу отказался въ собственныхъ глазахъ отъ славы горячаго патріота, пріобрѣтенной имъ въ парижскихъ салонахъ, и бодро отстаивалъ предъ Нелли явленія которыя онъ встрѣчалъ съ горемъ, а она съ насмѣшкой.
Вопросъ объ откупахъ былъ только что рѣшенъ: народъ праздновалъ дешевку. Опалевъ вышелъ погулять съ сестрой, и былъ принужденъ привести ее немедленно домой. На каждомъ шагу ихъ встрѣчали нецензурныя сцены, происходившія между пьяными мужиками и бабами.
-- О, нѣтъ прикрасна что мы видитъ, совсѣмъ нѣтъ прикрасна, объясняла Нелли Катеринѣ Семеновнѣ, вошедшей къ ней со счетомъ.
Между-тѣмъ Опалевъ отправился одинъ бродить по улицамъ и вернулся домой съ наболѣвшимъ сердцемъ. Больно ему было видѣть своихъ идеаловъ простертыхъ въ снѣгу или вступающихъ въ безсильную борьбу съ полицейскимъ, который уводилъ ихъ наконецъ съ поля сраженія при громкомъ хохотѣ немногихъ трезвыхъ извощиковъ.
-- As tu fait une jolie promenade Mity? спросила Нелли.
Онъ отвѣчалъ довольно рѣзко и заперся въ своемъ кабинетѣ. "Куда я попалъ? Гдѣ та Россія? Моя Россія?" думалъ онъ. Свою Россію онъ изучалъ въ писателяхъ сороковыхъ годовъ. И съ каждымъ днемъ охлаждалась въ Опалевѣ навѣянная извнѣ любовь къ родинѣ. Какъ онъ ни напрягалъ воображеніе, какъ ни подогрѣвалъ сердце, они его не слушались, и подъ впечатлѣніемъ внѣшнихъ явленій, подъ гнетомъ скуки, отбрасывали искуственно-привитое чувство, не укрѣпленное ни знаніемъ ни привычкой. Никакія нити не связывали его съ Россіей. Въ немъ не было даже того необдуманнаго, безотчетнаго чувства которое заставляетъ Камчадала скучать о своей юртѣ.
Къ его счастію женская рука стучалась иногда въ дверь его кабинета, и робкій голосъ спрашивалъ: -- Не хотите ли чаю, Дмитрій Богдановичъ?
Не дождавшись отвѣта, Даша убѣгала торопливо, украдкой отъ матери, но знала что Опалевъ придетъ. Онъ приходилъ, садился усталый, скучающій за чайный столъ, втягивался невольно въ разговоръ и заглядывался на бѣлыя какъ снѣгъ лицо и шею Даши.
Не легко доставалось ей кокетничанье съ Опалевымъ. Она боялась матери, стѣснялась въ присутствіи Нелли, и не могла отдѣлаться отъ неопредѣленнаго, но вмѣстѣ съ тѣмъ сильнаго чувства, которое питала къ ней. То оно обнаруживалось въ желаніи къ ней поддѣлаться, то Даша на нее дулась и говорила съ холодною учтивостью; но ничто не измѣнило обращенія Нелли, и всѣ усилія Даши возбудить въ ней сочувствіе или досаду проходили незамѣченными.