Въ скромномъ домѣ ея, на Остоженкѣ, все вошло въ обычную колею, какъ вдругъ однажды поутру Александрѣ Михайловнѣ подали письмо съ почты. Почеркъ былъ ей незнакомъ; она съ большимъ удивленіемъ прочла:
"Я только-что пріѣхалъ въ свое уединеніе и, не теряя ни минуты, сажусь писать къ вамъ. Но простите ли вы мнѣ эту смѣлость... если, впрочемъ, возможно назвать смѣлостью непобѣдимое чувство участія къ вамъ, которое побуи;даетъ меня взяться за перо? Вы меня едва знаете и, вѣроятно, ни разу не вспомнили о моемъ существованіи; но что жь дѣлать, если я сохранилъ самое отрадное воспоминаніе о короткихъ минутахъ, проведенныхъ въ вашей умной, тихой, милой бесѣдѣ... такое воспоминаніе, что мысль о перепискѣ съ вами преслѣдовала меня отъ городской заставы до порога моего деревенскаго дома! Вы спросите: почему во мнѣ развилась такая мысль? Единственно потому, что мнѣ было невыносимо убѣжденіе, что вы успѣете забыть обо мнѣ, пока насъ вновь не сблизятъ обстоятельства, и встрѣтите меня, какъ совершенно-чуждаго вамъ человѣка, между-тѣмъ, какъ я вамъ далеко нечужой. Вы такъ молоды и неопытны, что, можетъ-быть, обвините меня въ необдуманности, въ преувеличенной оцѣнкѣ той внезапной симпатіи, которую вы мнѣ внушили съ первой минуты нашего знакомства. Но повѣрьте, опытность даетъ человѣку способность сряду угадывать людей и даетъ ему право слѣпо вѣровать въ полученное имъ впечатлѣніе. Та же опытность, можетъ-быть, разочаровывая насъ касательно человѣчества вообще, научаетъ насъ цѣнить его въ исключеніяхъ... Мудрено ли послѣ этого, что я на знакомство съ вами смотрю какъ на драгоцѣнность, забочусь о его будущности и ненавижу мысль, что первый шагъ, ужь сдѣланный нами къ сближенію другъ съ другомъ, можетъ быть забытъ, можетъ ни къ чему не повести... И такъ пишу къ вамъ, чтобъ напомнить вамъ о нашей первой встрѣчѣ, чтобъ сказать вамъ, что во мнѣ она оставила самое отрадное чувство, наконецъ, чтобъ упросить васъ щадить это чувство во мнѣ, не оскорблять его, не чуждаться меня, какъ человѣка совершенно вамъ посторонняго.
"Дорого бы я далъ за увѣренность, что при такихъ условіяхъ состоится наше будущее свиданіе съ вами; а теперь умоляю васъ хотя одной строчкой успокоить меня на-счетъ этого письма, сказать мнѣ, что оно меня не погубило въ вашемъ мнѣніи.
С. Брежневъ".
Александра Михайловна долго думала надъ этимъ страннымъ посланіемъ; ей невольно вспомнился весь кодексъ нравоученій, читанный ей воспитателями, бабушкой и мужемъ, въ предостереженіе отъ недозволенныхъ чувствъ и смѣлости молодыхъ ловласовъ. Въ этомъ письмѣ она готова была видѣть скрытую насмѣшку. Но тайное чувство говорило ей, что порядочный человѣкъ не имѣетъ никакого права смѣяться надъ нею. Не вѣроятнѣе ли было предполагать, что Брежневъ размечтался въ деревнѣ и самому себѣ преувеличилъ ничтожныя впечатлѣнія, вынесенныя имъ изъ Москвы? Обсудивъ дѣло, Александра Михайловна поняла, что ей не слѣдуетъ отвѣчать на письмо, и при свиданіи съ Брежневымъ не показывать даже виду, что оно дошло по назначенію. Затѣмъ (и уже помимо упомянутаго мною кодекса), письмо было заперто въ шкатулку, и рѣшено не говорить о немъ никому, да и самой не думать...
Но иныя вещи нелегко забываются. Событіе такого рода было такъ ново для Алины, что въ ея однообразной жизни должно было составить эпоху. Никогда еще ей не были говорены такія вкрадчивыя и нѣжныя слова, нисколько ненапоминавшія супружеской привязанности покойнаго Петра Ивановича, который съ Алиной обращался какъ съ ребенкомъ. И чѣмъ болѣе она вникала въ смыслъ этихъ словъ, тѣмъ болѣе находила извиненій поступку Брежнева; она даже спрашивала себя: справедливо ли на такія теплыя мольбы, на выраженіе такого искренняго чувства отвѣчать холоднымъ молчаніемъ? Словомъ, несмотря на благія намѣренія, многое было передумано о письмѣ, хранившемся подъ ключомъ, хотя Алина и не умѣла отдать себѣ отчетъ въ томъ чувствѣ, которое оно въ ней затронуло. Разъ письмо было перечитано на ночь, и Алина спала тревожно: ей приснился Брежневъ, грустный, обиженный ея холодностью... она готовилась сказать ему слово въ свое оправданіе... Но "геній сновъ, лукавый геній" перенесъ ее на вечеръ, и Брежневъ уже стоялъ передъ ней въ рыжемъ парикѣ и говорилъ густымъ басомъ... Алина проснулась усталая, почти-больная, сама испугалась своего положенія, наскоро одѣлась, выслала свою горничную, зажгла свѣчу и рѣшилась немедля сжечь искусительное письмо. Она вынула его изъ шкатулки, развернула... и вдругъ дрогнула всѣмъ тѣломъ: передъ ней въ полурастворенной двери стоялъ Васинька! У Алины опустились руки...
-- Я вамъ помѣшалъ? спросилъ Васинька, входя въ комнату.-- Да, что это вы такъ сконфузились?
-- Ничего... отвѣчала она, стараясь улыбнуться.
-- А!.. вотъ что! ха, ха, ха! Понимаю, воскликнулъ Васинька: -- письмо! посланіе отъ Брежнева! прелесть! ха, ха, ха, ха!
-- Чему вы смѣетесь? холодно сказала Алина.