Между-тѣмъ настали ясные майскіе дни; исполнился срокъ шестинедѣльнаго заключенія Саши и Алина стала собираться въ деревню. Въ день отъѣзда съ ранняго утра все засуетилось и заметалось въ разныя стороны. Когда подали экипажи, Варвара Дмитріевна не безъ труда собрала всѣхъ своихъ домашнихъ, и всѣ, по русскому обычаю, усѣлись вокругъ комнаты, потомъ помолились Богу, потомъ простились не безъ слезъ, потому-что добрая старушка дѣйствительно полюбила Алину, да и Алина сама успѣла душевно къ ней привязаться. Васинька непремѣнно хотѣлъ проводить свою кузину и страшно воевалъ съ ямщиками. Отъ заставы онъ воротился домой.
Карета покатилась по шоссе. Александра Михайловна опустила стекло и долго смотрѣла на исчезавшую вдали Москву. О чемъ она думала?... Любовалась ли она великолѣпной панорамой города; посылала ли послѣднее сожалѣніе смутному порыву къ жизни, возникшему въ ней на самой пошлой основѣ, или просто думала о Варварѣ Дмитріевнѣ и ея хлѣбосольномъ гостепріимствѣ?..
III.
Не знаю, помнятъ ли читатели, что Брежневъ, на третій день послѣ знакомства своего съ Алиной, отправился въ деревню. Девяносто верстъ по тульскому шоссе онъ проѣхалъ въ какіе-нибудь восемь или девять часовъ, и почти столько же времени употребилъ на переѣздъ проселочныхъ двадцати-пяти верстъ, оставшихся ему до цѣли его путешествія. Весна наступала ранняя; дороги становились непроходимы; со дня-на-день ждали вскрытія рѣкъ; земля почти вся обнажилась, и только кое-гдѣ по лощинамъ лежали клочки грязнаго снѣга, съ каждымъ днемъ исчезавшаго подъ солнечными лучами. За черными полями чернѣлся лѣсъ, сбросившій свою снѣжную пелену, и рѣзко на его темномъ фонѣ отдѣлялись бѣлые стволы березъ, на верхушкахъ которыхъ съ громкимъ чириканьемъ перелетали цѣлыя стаи воробьевъ. Живительной влагой наполнялся воздухъ; въ немъ чувствовалось присутствіе той чудодѣйственной силы, которой не ныньче-завтра должна была обновиться природа...
Брежневъ, постоянный житель столицъ, былъ радъ, что довелось ему встрѣтить весну въ деревнѣ, въ миломъ его сердцу Васильевскомъ, гдѣ, въ-ожиданіи барина, все приняло праздничный видъ и все напомнило Брежневу тѣ дни, когда ему были такъ новы
"всѣ впечатлѣнья бытія".
Прекрасны были эти дни... но до нихъ нѣтъ дѣла читателю, и пока Брежневъ, устроившись въ прежней классной, превращенной въ кабинетъ, за чашкой чаю и въ дыму сигары, вспоминаетъ о нихъ съ наслажденіемъ, всякому понятнымъ, я возвращусь къ той порѣ жизни нашего героя, въ которой застаетъ его моя повѣсть.
Въ свѣтѣ о Брежневѣ отзывались невыгодно: онъ слылъ за человѣка холоднаго, даже безнравственнаго; въ подтвержденіе такого приговора разсказывались анекдоты, Богъ знаетъ откуда и кѣмъ вырытые, и если не совсѣмъ лишенные основанія, то прошедшіе черезъ очень-небезпристрастный контроль. Тайна общаго нерасположенія къ Брежневу объяснялась тѣмъ, что въ свѣтскихъ своихъ сношеніяхъ онъ не умѣлъ удержаться на такъ-называемой золотой серединѣ. Слишкомъ-ярко выказывались его хорошія и дурныя свойства: и ненавидѣлъ онъ открыто, и любилъ пристрастно, и стоялъ на томъ, чтобъ не забытыш зла, ни добра. Но искреннихъ друзей у него было очень-немного, а враговъ оказывалось болѣе, нежели у кого-нибудь, потому-что ненависть Брежнева нерѣдко основывалась на недочетахъ его самолюбія, раздражительнаго и иногда до мелочности мстительнаго. Самые снисходительные изъ людей, непринадлежавшихъ къ числу друзей Брежнева, отзывались о немъ какъ отзывался Васинька, то-есть какъ о пустомъ, ничего-недѣлающимъ человѣкѣ, и, надобно сознаться, что до извѣстной степени они были правы. Брежневъ не пошелъ открытыми предъ нимъ путями, много блестящихъ способностей растратилъ понапрасну, и всему виною было громадное его самолюбіе. Въ первой молодости онъ испыталъ свои силы на литературномъ поприщѣ и въ дружескомъ кругу прочелъ нѣсколько страницъ, замѣчательныхъ по своему одушевленію и силѣ. Начинающаго писателя привѣтствовалъ похвальный хоръ, но вмѣстѣ съ тѣмъ ему были добросовѣстно указаны слабыя стороны его труда. Брежневъ принялся за ихъ переработку; но страшное чувство унынія овладѣло имъ: онъ сталъ своимъ собственнымъ неумолимѣйшимъ критикомъ, обвинялъ себя въ совершенной бездарности, сжегъ рукопись и, несмотря на увѣщанія друзей своихъ, не принимался болѣе за дѣло; пустился въ свѣтъ, съѣздилъ за границу и до избытка насладился парижскими спектаклями, римскими пикниками съ русскими и иностранными художниками, и вообще всѣмъ тѣмъ, что такъ заманчиво издалека. Возвратившись въ Россію, онъ не хотѣлъ жить ни въ Петербургѣ, ни въ Москвѣ, порядочно ему надоѣвшихъ, спѣшилъ въ деревню по собственному желанію болѣе, нежели по приказанію доктора. Въ деревнѣ весь его день посвятился far niente, кейфу, или русской лѣни, и поклоненію природѣ. Весна наступала такъ быстро, что въ первыхъ числахъ апрѣля ужь можно было бродить по аллеямъ сада, выставить окно, откуда былъ видъ на сосѣднія села и на рѣку, затопившую окрестные луга... и съ каждымъ днемъ, по мѣрѣ постепеннаго обновленія природы, открывался новый источникъ наслажденія для человѣка, которому были новы именно наслажденія этого рода; и все, что было несовершенно въ ихъ духѣ, то Брежневъ тщательно удалялъ отъ себя. Такъ случилось ему разъ вечеромъ зайдти въ библіотеку -- одну изъ тѣхъ старинныхъ, классическихъ библіотекъ, которыя во время оно составлялись по извѣстному рецепту; онъ наудачу взялъ запыленную книгу и раскрылъ ее; это были сказки Вольтера; Брежневъ поспѣшилъ поставить ее на полку... какъ видите, онъ былъ на волосъ отъ идилліи. Однако надобно же было чѣмъ-нибудь заняться; онъ велѣлъ придвинуть свой письменный столъ къ камельку, въ камелькѣ развелъ огонь и принялся писать къ пріятелю, и расписался почти до разсвѣта. Сначала онъ оставался вѣренъ идилліи, но мало-по-малу увлекся, и письмо его стало сбиваться на журнальный фельетонъ. Съ картинами весны, съ воспоминаніями о дѣтскихъ играхъ были перемѣшаны живые разсказы о веселыхъ ужинахъ, о безсонныхъ ночахъ. Дѣвственныя видѣнія, нѣкогда тревожившія его юношескій сонъ, неожиданно смѣнялись бойко-набросаннымъ портретомъ парижской танцовщицы или итальянской пѣвицы, и подъ перомъ Брежнева раздавался и вакхическій смѣхъ ихъ, и веселый стукъ бокаловъ. Затѣмъ, въ строки письма вплетался антологическій стихъ Батюшкова: обвитые плющемъ багрянорожіе сатиры, Богъ знаетъ какими путями, изъ классической своей родины переносились въ Васильевское и всею рысью своихъ огромныхъ козлиныхъ ногъ бѣжали по аллеямъ сада, уходили въ его глубину, карабкались на ограду и оттуда устремляли разгорѣвшіяся очи въ рощу, гдѣ мелькали бѣлыя ризы нимфъ; и вдругъ, подъ внушеніемъ Овидія или Гранвиля, нимфы превращались въ цвѣты... Какая судьба ожидаетъ эти милыя страницы? Дойдутъ ли онѣ до того, кому назначалось посланіе, или просто возобновятъ потухающій огонь камелька?.. На этотъ разъ Брежневъ оставилъ ихъ на письменномъ столѣ, а самъ бросился на кровать и спалъ безъ просыпу вплоть до обѣда. Проснувшись, онъ напалъ на нечаянное открытіе: въ его бумажникѣ, къ крайнему его удивленію, нашлось письмо Александры Михайловны къ Елецкой... Онъ ударилъ себя въ лобъ чуть-ли не съ восклицаніемъ гоголевскаго почтмейстера, наскоро написалъ извинительную записку и отправилъ ее къ Елецкой вмѣстѣ съ письмомъ и конфектами, успѣвшими, по всей вѣроятности, утратить много своего первобытнаго достоинства.
Часа черезъ два посланный воротился съ отвѣтомъ, писаннымъ тонкимъ, но твердымъ женскимъ почеркомъ:
"Благодарю васъ за доставленіе письма и посылки. Мужъ мой и я будемъ рады случаю благодарить васъ лично.