-- Большой Театръ горитъ, говорили ей знакомые, собравшіеся къ ней въ день пожара.
-- Да, да! Вотъ и Васинька вчера обжегъ себѣ палецъ сургучомъ, отвѣчала Варвара Дмитріевна.
Хотя Васинька былъ ужь восьмнадцати-лѣтнимъ юношей и хотя учился очень-порядочно, а въ семьѣ своей слылъ ученымъ, умницей и буйной головой, для двадцати-трехъ-лѣтней женщины мало прелести было въ его обществѣ. Его необычайподлинная фигура, до такой степени длинная, что, казалось, ее чѣмъ-то поливали, чтобъ она вытягивалась не по днямъ, а по часамъ; рыжеватые, вплоть-остриженные волосы и круглые, на выкатѣ, глаза, исполненные довольства и самонадѣянности, такъ и напрашивались на дерзость. И надобно прибавить, что наружность Васиньки была не изъ числа обманчивыхъ наружностей. Нерѣдко, правда, Варвара Дмитріевна приходила въ изумленіе отъ тонкаго обращенія своего сына съ Александрой Михайловной; но въ-сущности Васинька старался только озадачить Александру Михайловну своимъ глубокомысліемъ, остроуміемъ и высшими взглядами, невсегда-понимаемыми его собесѣдницей, что приводило его въ истинный восторгъ.
-- Я понимаю направленіе вашихъ физіологическихъ понятій, говорилъ, напримѣръ, Васинька:-- я готовъ биться объ закладъ, что вы блондинокъ предпочитаете брюнеткамъ -- не правда ли?
-- Да, кажется, отвѣчала, поразмысливъ, Александра Михайловна.
-- Ну, я такъ и ожидалъ -- херувимчиковъ! Нѣтъ, я люблю брюнетокъ. О, брюнетки южное созданье, дитя страстей, сочетаніе всѣхъ сокровенныхъ тайнъ наслажденія! о, брюнетки -- прелесть! продолжалъ Васинька съ выраженіемъ, придававшимъ глубокое значеніе любви его къ брюнеткамъ.
-- Васинька! полно тебѣ, ради Бога, говорила Варвара Дмитріевна, которую часто пугало анакреонтическое направленіе сына.
-- Ну, а какъ но-вашему, спрашивалъ опять Васинька: -- Карлъ Пятый былъ великій человѣкъ?
-- Да, отвѣчала Александра Михайловна, стараясь припомнить давно-забытые ею уроки исторіи.-- Онъ былъ великій человѣкъ.
-- А по-моему онъ былъ просто человѣкъ, говорилъ Васинька.