-- Кто этотъ мыслитель? спросилъ Брежневъ.
-- Развѣ я ихъ знаю! надменно отвѣчала Мадлена.
На возвратномъ пути въ Васильевское, Брежнева провожали дальніе раскаты грома. Въ ночь пролилъ дождь. Настали ненастные дни, которые Брежневъ проводилъ большей-частью въ горизонтальномъ положеніи, съ книгой въ одной рукѣ и съ сигарой въ другой, прислушиваясь къ завыванью вѣтра и къ безпрерывному гулу дождя. Отъ скуки, которую они наконецъ на него нагнали, онъ попробовалъ отдѣлаться сатирой на свое заточеніе, написанной въ отвѣтъ на то женское письмо, о которомъ я упомянула.
Много теплаго чувства было въ этомъ посланіи Брежнева къ женщинѣ, нѣкогда имъ любимой. Онъ называлъ ее то "chère Marguerite" то "la Marguerite des Marguerites", перенося на нее милое названіе, которое Францискъ І-й давалъ сестрѣ своей.
Подъ вліяніемъ полученнаго имъ письма, Брежневъ готовъ былъ опять полюбить блѣдный и задумчивый образъ женщины, давно имъ оставленной, но незабытой. Такому минутному возврату къ отжившему чувству я не придаю слишкомъ-серьёзнаго значенія, но объясняю его особеннымъ душевнымъ настроеніемъ, требующимъ любви и готовымъ отозваться на первое ея слово. Какъ бы то ни было, воспоминанія о прошломъ помогли Брежневу терпѣливо выдержать пятидневное невольное заточеніе; но первому ясному дню онъ обрадовался отъ-души. Съ утра солнце еще робко выглядывало изъ-за тучъ; къ вечеру же оно ярко озолотило верхушки деревъ, и горизонтъ подернулся багрянцемъ. Брежневъ сидѣлъ на террасѣ. Вечеръ былъ невыразимо-тихъ. Ни однимъ изъ своихъ блѣдно-зеленыхъ, едва-развернувшихся листьевъ не колыхались посаженныя длинными рядами липы. Неумолкаемая пѣснь малахитовыхъ кузнечиковъ и хоръ лягушекъ, поднявшійся изъ сосѣдняго пруда, предвѣщали возвращеніе теплыхъ дней. Наконецъ и трепещущій ликъ молодаго, омывшагося мѣсяца показался на небѣ. Брежневъ почувствовалъ потребность въ движеніи, велѣлъ осѣдлать Леди и, за неимѣніемъ другой цѣли для прогулки, поѣхалъ въ Ситню.
Ему сказали, что Елецкаго нѣтъ дома, а Магдалина Ивановна ушла гулять и, вѣроятно, скоро воротится. Домъ еще не былъ освѣщенъ. Брежневъ вошелъ въ залу и остановился у одной изъ дверей, отворенныхъ въ садъ. Съ четверть часа стоялъ онъ неподвижно, выжидая, не покажется ли Мадлена гдѣ-нибудь на излучистой дорожкѣ; по, соскучившись напраснымъ ожиданіемъ, онъ перешелъ въ кабинетъ Мадлены, куда свѣтъ лампы блѣдной полосой проникалъ изъ сосѣдней комнаты черезъ полурастворенную дверь, за которой, впрочемъ, все было такъ же тихо и безмолвно, какъ въ будуарѣ и залѣ... Ни малѣйшаго шороха, которымъ бы обнаружилось, чье-нибудь нуисутствіе... Брежневъ почти машинально растворилъ дверь и остановился на порогѣ... Передъ нимъ на кушеткѣ за письменнымъ столикомъ, на которомъ горѣла лампа, сидѣла Мадлена. Одной рукой облокотясь на столъ, въ другой держала она перо и задумчиво смотрѣла на лежавшую передъ ней тетрадь.
Услышавъ шорохъ, Мадлена подняла голову, вспыхнула и закрыла тетрадь рукой.
-- Ради Бога, извините меня... сказалъ Брежневъ, сдѣлавъ шагъ назадъ.
-- Ничего... останьтесь, сказала она смущеннымъ голосомъ и поспѣшно бросая тетрадь въ ящикъ стола.
-- Я въ припадкѣ непростительной разсѣянности... продолжалъ Брежневъ: -- мнѣ сказали, что вы гуляете, и я...