-- Вы никого не можете хвалить, потому-что никого любить не можете.
-- А?... вы такъ думаете? отвѣчала она съ раздраженіемъ.
-- И какъ вы это странно сказали! Точно прочли мнѣ приговоръ.
-- Позвольте вамъ замѣтить, что вы привыкли сердиться не въ-попадъ, сказалъ Брежневъ разсмѣясь.-- Я бы не прекословилъ, еслибъ вы мнѣ просто сказали, что я говорю общими мѣстами, на-удачу...
-- И тоже не въ-попадъ! потому-что никто болѣе меня не дорожитъ привязанностью и никто не способенъ такъ привязаться, какъ я.
-- Но о привязанности какого рода говорите вы?
-- Просто объ искреннемъ чувствѣ дружбы, о способности понимать меня съ одного взгляда, угадывать, что у меня На сердцѣ хотя и не на языкѣ. Очень я взыскательна?
-- Очень.
-- Въ-самомъ-дѣлѣ, или вы шутите?
-- Вовсе не шучу. Положимъ, что вы найдете такого друга, который бы васъ вызналъ наизусть, какъ школьникъ вытверженную страницу; этого мало: этимъ опредѣляется только роль его, а не ваша. Между-тѣмъ должна же быть какая-нибудь взаимность, или, по-крайней-мѣрѣ, какая-нибудь мѣра безвозмездному самоотверженію вашего друга, полагая, извините, что онъ не отчаянный дуракъ и не Грандисонъ, то-есть не печальное совершенство, которое бы на васъ самихъ нагнало нестерпимую скуку.