"Какъ неожиданно, какъ легко и смѣло вы перешегнули черезъ цѣлую бездну! Какъ мнѣ отвѣчать на ваши мольбы? Я не допускаю возможности обмануть мужа, каковъ бы онъ ни былъ, потому-что не вижу счастья въ томъ, что ведетъ къ слезамъ и раскаянью (и не вы ли говорили то же самое вчера?) А моего мужа вы знаете. Скажите, принадлежитъ ли онъ къ числу тѣхъ людей, которыхъ обманываютъ, и могу ли я не пострадать и въ вашемъ мнѣніи, и въ своемъ собственномъ, когда всякому дамъ право указать на меня, какъ на женщину, которая запятнала благородное имя Елецкаго, уважаемую его личность? Поймите, что мое положеніе исключительное, и что я обязана ему покориться.
"Какъ меня огорчило ваше письмо и какъ больно мнѣ видѣть, что вы меня не поняли, совершенно не поняли! Вы безжалостно разрушили дорогія моему сердцу воспоминанія о вчерашнемъ вечерѣ, о нашемъ разговорѣ, который вы поддерживали смѣясь, какъ всегда, но изъ котораго, однакожь, я угадывала, казалось мнѣ, ваши мысли, надѣясь, что и вы не ошибаетесь насчетъ моихъ. Я знаю, что вы не можете говорить иначе, какъ шутя, и рада бы вѣрить, что и письмо ваше не болѣе, какъ шутка, хотя оскорбительная для меня, но простительная шутка! Возьмите его назадъ, но пишите ко мнѣ; я не отказываюсь отъ удовольствія получать ваши письма и отвѣчать на нихъ, когда въ нихъ будетъ выражено лучшее понятіе обо мнѣ и о васъ самихъ".
Вечеромъ въ Ситню съѣхались сосѣди почти со всего околотка: успѣли узнать, что на пожарѣ Иванъ Борисовичъ сильно ушибъ себѣ руку, и явились его провѣдать. Это было въ порядкѣ вещей.
Иванъ Борисовичъ, безъ всякихъ хлопотъ съ своей стороны, внушалъ сосѣдямъ какое-то подобострастное уваженіе, близкое къ преданности. Такъ ужь само-собою завелось, и никому не казалось страннымъ, что этотъ приземистый человѣкъ, никогда невозвышавшій голоса, получилъ власть надъ всѣмъ, что его окружало.
Толкамъ о пожарѣ, разумѣется, не было конца, и на этотъ разъ очень оживленъ былъ разговоръ мужчинъ, между-тѣмъ, какъ Мадлена и Алина, устроившись поодаль съ работою въ рукахъ, съ тайнымъ безпокойствомъ ожидали пріѣзда Брежнева. При его появленіи, Алина, несмотря на всѣ свои старанія, покраснѣла до ушей; но это прошло незамѣченнымъ, потому-что и Брежневу и Мадленѣ было не до Алины.
-- Сергѣй Николаичъ, сказала Мадлена, послѣ первыхъ привѣтствій:-- я объ васъ подумала. Вы говорили, что ждете почты съ нетерпѣніемъ, и сегодня же велѣла нашему посланному взять письма на ваше имя. Вотъ они.
-- Благодарю васъ. Дайте... одно письмо я дѣйствительно жду съ нетерпѣніемъ, и Брежневъ, поблагодаривъ Мадлену взглядомъ, принялъ изъ рукъ ея цѣлую связку писемъ, въ которыя, разумѣется, замѣшалось одно нештемпелёванное -- то самое, о котомъ намекалъ Брежневъ.
-- Vous permettez, mes dames? сказалъ онъ, удаляясь въ другую комнату, гдѣ, на свободѣ, прочелъ отвѣтъ Мадлены. Этотъ отвѣтъ произвелъ на него дѣйствіе стакана воды, вылитой на человѣка, погруженнаго въ сладкій сонъ.
Вѣроятно, Васинькѣ доводилось будить подобнымъ образомъ своего лучшаго друга, котораго бы и слѣдовало разспросить о дѣйствіи перваго апрѣля такого рода.
Прочитавъ письмо, Брежневъ сошелъ въ садъ и прошелся по аллеямъ съ видомъ человѣка, которому наклеили носъ. Скажу больше: Брежневъ дѣйствительно страдалъ въ эту минуту; Мадлена наносила его чувствамъ рѣшительный ударъ.