Женя спала на диване за перегородкой в спальне сестры. Помолясь Богу, она легла в постель и, не задувая свечи, закрыла глаза. В ту же минуту образ Гальянова обрисовался пред ней в бархатном плаще и с фрезой... но не в Москве, не в комнате, оклеенной дешёвыми обоями, видела она его, а в далекой чуждой стороне, в старинном великолепном дворце, в зале с хорами, поддерживаемыми четырьмя кариатидами. Над дверью была вырезана латинская надпись:
"Henricus II. Christianiss. Vetustate collapsum refici coer. A Pat. Francisco I.R. Christianis. Mortui Sanctiss. Parent. Memor. Pientiss. Filius absoluit an. A. Sal. Christi. MDXXXXVIII".
Гальянов исчез в толпе мужчин с орлиными носами и клинообразными бородками. Золотые цепи блестели на их бархатных плащах. Они теснились около восемнадцатилетней, только что не сказочной красавицы. От неё сияло как от солнца. Бриллиантовый венец, надетый на её рыжеватые волосы, отражал тысячу разноцветных огней при каждом повороте головы, а у ног её лежали два другие венца. Около нежной шеи распускалась огромная фреза XVI столетия, а платье?.. Платье было шито жемчугом и лежало бесконечным шлейфом на полу. Она говорила прозой и стихами по-испански, по-итальянски, по-английски, по-латыни и по-французски с посланниками, с принцами, с учёными и с поэтами, которые ловили взгляд её умных, исполненных огня и жизни глаз. Много душ погубила эта красавица, много жизней человеческих...
Женя узнавала и её, и всех окружающих её лиц. Каждое из них обрисовывалось пред ней с своим характером, с своею особенностью, и от этого отжившего мира веяло кипучею, но страшною жизнью. Что-то недоброе скрывалось за его изумительным блеском. В этом баснословном дворце дешевле ценится человеческая жизнь. Красавица, которой известный поэт говорит вычурные стихи:
Mignonne, allons voir si la rose
Qui ce matin avait declose
Sa robe de pourpre au soleil...
натирает губы душистою помадой, и губы холодеют от ядовитого прикосновения... По тёмным коридорам дворца ходит ночью осторожным шагом окутанная длинною, усеянною золотыми лилиями мантией пожилая женщина с крупными чертами и южною смуглостью лица. Она отворяет потаённую дверь небольшой комнаты со сводами, освещённой лампою. На длинном столе лежат в беспорядке свитки пергамента, алхимические снаряды и наконец восковая куколка с вонзённою в сердце булавкой. Худощавый, беззубый Италиянец подаёт этой женщине склянку с жидкостью... Пробил чей-то смертный час...
Жене казалось, что она дышала когда-то воздухом этого мира, что она даже узнавала все комнаты дворца. Вот ещё другая зала. В ней теплится камин, а на стене висит портрет, написанный Тицианом и изображающий атлетическую грудь и лихой профиль не то сатира, не то короля-поэта, волокиты, рыцаря с чёрным беретом на голове...
Женя остановилась. У камина красовался франт тогдашней эпохи, высокий и стройный молодой человек в шёлковых чулках, придержанных у колена бриллиантовою пряжкой, и в коротеньком плаще, накинутом на плеча. Его остроконечная борода и закрученные к верху усы были черны как смоль; веки надвигались на глаза. Вся физиономия носила роковой отпечаток того времени, когда продавала душу чорту. Глядя на незнакомца, можно было думать, что много грехов лежало на его тёмной душе: они отражалась в его взоре.