Женя подошла к нему, и они посмотрели друг другу в глаза с замешательством, в котором трудно было отличить ненависть от любви. Они хотели подать руки друг другу, но их руки сжались, не соединившись, а глаза сверкнули злобой и радостью. Задушат они друг друга, или пойдут вместе рука об руку на жизнь и смерть?..
У Жени захватывало дыханье... Вдруг ей показалось, что резкие черты незнакомца стали смягчаться. Вместо чёрных закинутых назад волос, по его плечам рассыпались белокурые волосы, и голубые глаза Гальянова ласково остановились на ней...
Она очнулась, не зная, сон ли ей приснился, или она грезила наяву, и раздражённое воображение перенесло её за столетия.
-- Женя, что ты не погасишь свечки? -- спросила из-за ширм Марья Михайловна.
Женя задула свечу и опустила голову на подушку.
"Я помню, "завтра" ты невнятно прошептала..." -
мелькнуло у ней в голове, и она заснула. Марья Михайловна думала о своём разговоре с Женей, и между тем целый мир воспоминаний подымался пред ней со дна её собственной, протекшей жизни. Пред нею словно вырос большой двухэтажный дом на Арбате; всё в нём было чинно, холодно, чопорно; люди, мебель, разговоры, шафранное лицо Англичанки, ни разу не улыбнувшейся в продолжение десяти лет. Худощавая женщина, мать Марьи Михайловны, сидит за пяльцами, покрытыми шерстяными моточками. В её присутствии дети держатся навытяжке; она говорит не иначе как по-французски, и всё о религии, о женских обязанностях, о пожалованных в новый чин, о новых фрейлинах. Чинно садятся за стол, и чинно встают из-за стола. После обеда худощавая женщина отдыхает, а Марья Михайловна с сёстрами и братьями бежит на верх. Кажется, не одно поколение, а целое столетие отделяет жителей верхнего от жителей нижнего этажа. В верхнем говорят и прозой, и стихами, говорят о законности чувства, о равенстве, о началах новой русской жизни: на верху республика.
Женя заговорила во сне. Марья Михайловна встала с постели, чтобы на неё взглянуть, приподняла её голову, скатившуюся с подушки, и прикрыла одеялом её обнажённые плечи.
"И я когда-то бредила во сне", -- подумала Марья Михайловна.
Воображение перенесло её в её девичью комнату. Марья Михайловна только что приехала с бала: розовое платье висит на ширмах, она не велела его выносить из комнаты, а букет гиацинтов опустила в стакан, который поставила возле кровати. Она приехала с бала Благородного Собрания; Марье Михайловне удалось скрыться от материнского надзора и подарить ветку гиацинта кандидату Московского университета. Он был демократ. В эту эпоху борьбы старых понятий с новыми началами, это слово начинало входить в употребление. Он был демократ-романтик, Гамлет, и говорил Марье Михайловне: