В тот же день князь продиктовал Гальянову своё духовное завещание и переписал его собственноручно, закрепив подписью трёх свидетелей. Гальянов мог убедиться, что Марья Михайловна и её сестра должны были наследовать двести тысяч рублей.
Всё ему улыбнулось разом, и он с трудом скрывал свою радость. Наконец для него настала решительная минута объяснения с Женей, и при самых благоприятных условиях. Князь впал в беспамятство, и, по словам доктора, ему оставалось не более двух-трёх дней жизни, а Анна Павловна отправилась в деревню на лето, не подозревая неверности Гальянова. До последней минуты её отъезда он боялся, чтобы не зародилось в ней подозрение и не подало повода к какой-нибудь неприличной выходке, и вздохнул свободно, лишь когда проводил её на железную дорогу и усадил в вагон. Наговорив ей на прощанье самых нежных слов любви и преданности, он поехал к Бельской.
Был ясный и сырой майский вечер. Женя сидела у окна.
-- Как бы я желал пойти куда-нибудь сегодня с вами, -- сказал ей вполголоса Гальянов.
-- Хотите? -- отозвалась Женя, не взглянув на него.
-- Какой вопрос! Я светских приличий не знаю, но Марья Михайловна так строга...
-- Ничего... Я это беру на себя.
Женя надела шляпку и шаль.
-- Куда мы пойдём? -- спросил Гальянов, когда они вышли на улицу.
-- Пойдёмте на набережную.