-- Так вы хотите меня оставить? -- начал он. -- Это решено. Но за что же?.. Что разрушило вашу глубокую ко мне привязанность? Глупость, вздор, о котором совестно говорить. Вчера я играл вашим браслетом, унёс его по рассеянности, выронил у Анны Павловны, а она, не сказав мне ни слова, надела его в театр, чего я и не заметил, пока она мне его не возвратила; и вот на каком основании вы заключили, что я в связи с этою женщиной и сделали позорную сцену. Вот на каком основании вы хотите бросить человека, который вас любил и слепо рассчитывал на вашу любовь.
Его взгляд, голос имел над ней такое влияние, что сердце её болезненно смягчалось, между тем как внутреннее чувство говорило ей, что и голос, и взгляд Гальянова лживы, как его слова, как он сам. Но как определить, что ей говорило за Гальянова, что говорило против него? Она не могла вынести его взгляд: он вызывал страстное и мучительное содрогание в её душе. Заметив её смущение, Гальянов хотел взять её руку, но Женя вырвала её с отвращением. Между ей и Гальяновым стоял образ Анны Павловны, и Гальянов показался ей так мелок, а соперничество до такой степени оскорбительно, что она готова была повторить: lache! miserable!
-- Боже мой! Неужели всё кончено между нами? -- сказал Гальянов. -- Подумай, из чего мне тебя обманывать? Мы друг другу не нужны: одна любовь нас связывает. Если бы ты была богата, ты могла бы заподозрить меня в расчёте... (Женю передёрнуло.) Но ведь ты не богата. Если б я тебя не любил...
-- Ты меня ни на волос не любишь! -- перебила Женя. -- Ты не способен любить. Твоё сердце слишком мелко, слишком сухо, чтобы полюбить серьёзно. В тебе нет даже простого чувства сострадания. Женщина пойдёт для тебя на плаху, ты и тогда не обернёшься, чтобы сказать ей спасибо.
-- Что могло дать вам такое понятие о моём сердце? -- холодно спросил Гальянов.
-- Я тебя достаточно вызнала. Я молчала с тобой; я сама себя обманывала на твой счёт; но мне ли тебя не знать!
-- А что, если ты ошибаешься? -- возразил Гальянов. -- Ты теперь так предубеждена, что готова все мои действия истолковать мне во вред. Я виноват пред тобой. Но разве я забыл всё то, что ты для меня сделала? Разве я забыл, что мы ещё недавно жили, дышали друг для друга? А ты это забыла в один день, в одну минуту...
На Женю начинало действовать обаяние лжи, обаяние тех слов, которые ещё недавно имели для неё неотразимую прелесть, но чувство гордости и женского достоинства мешало ей подойти к Гальянову. Как он дёшево ценил её страдания! О своём жестоком обращении с ней он упоминал лишь слегка; а она дала бы полжизни, чтобы вызвать в нём истинный, задушевный порыв, чтобы Гальянов взял её руку и сказал смущённым голосом: "Прости меня".
Она хотела уйти.
-- Женя!.. -- сказал он, останавливая её.