-- Какъ жаль, что вы себѣ дали такое направленіе, возразилъ Тарбеневъ.-- Оно причиною страннаго въ васъ противорѣчія. Оскорбительная холодность вашихъ пріемовъ предупреждаетъ противъ васъ людей, не заслужившихъ вашего гнѣва; а между тѣмъ имъ стоитъ только вглядѣться въ васъ, чтобы понять все, что подъ этой оболочкой есть въ васъ милаго и привлекательнаго. Это я говорю по опыту: это выводъ изъ моего знакомства съ вами. Не вѣрьте на слово въ совершенство людей, но и не отказывайте имъ безусловно во всемъ, даже въ способности понимать, что хорошо и что дурно. И знаете, въ сущности безвѣріе есть сознаніе, въ безсиліи; имъ страдаетъ тотъ, кто упалъ духомъ отъ первыхъ случайныхъ неудачъ. И какъ въ добавокъ преувеличивается значеніе этихъ неудачъ! Вы любили и были обмануты?... Но люди, въ которыхъ вы ошиблись, не были безусловно дурными людьми уже потому, что любили васъ хоть минутно и нравились вамъ хоть на время. За что же ихъ ненавидѣть?

-- Ага! вы, кажется, проповѣдуете равнодушіе?

-- Между терпимостью и равнодушіемъ неизмѣримое разстояніе. Я уважаю иное чувство -- негодованіе, и даже допускаю личную злобу, конечно, какъ исключеніе. Непріязненно смотрѣть на всѣхъ безъ исключенія; но сознательно убивать въ себѣ всякое чувство любви и врожденную впечатлительность -- это болѣе нежели непростительно, это, мнѣ кажется...

-- Смѣшнымъ? прервала Лизавета Васильевна.

-- Я сужу иначе, нежели вы съ Ларошфуко, отвѣчалъ Тарбеневъ: -- и не однѣ смѣшныя стороны явленій мнѣ бросаются въ глаза.

Лизавета Васильевна съ удивленіемъ посмотрѣла на него. Ее озадачивало новое для нея явленіе человѣка образованнаго при совершенномъ незнаніи свѣтскихъ формъ. Она напрасно искала бы въ его словахъ что-нибудь оскорбительное или неприличное. Нѣтъ, онъ говорилъ съ ней просто и смѣло, безъ притязаній на простоту и рѣзкость и съ чувствомъ уваженія, съ которымъ порядочный человѣкъ всегда относятся къ женщинѣ. Его пріемы далеко не великосвѣтскіе, при всей живости, оставались приличными и носили особый оригинальный отпечатокъ, чего онъ самъ конечно не подозрѣвалъ.

Взглянувъ на Тарбенева и встрѣтясь съ нимъ взглядомъ, Лизавета Васильевна покраснѣла, какъ бы уличенная въ дѣтскомъ любопытствѣ, и быстро отвернулась къ окну, чтобы скрыть минутное смущеніе.

-- Вы говорите по англійски? спросила она вдругъ.

-- Я учился англійскому языку: читаю, но не говорю.

-- Помните вы стихи Байрона: