-- Подай мнѣ это, сказала Лизавета Васильевна, указывая на шкатулку изъ краснаго дерева съ мѣдной насѣчкой. Замокъ щелкнулъ, и изъ шкатулки повѣяло едва чувствительнымъ запахомъ мускуса. Лизавета Васильевна сбросила наложенный сверху тонкій листъ пожелтѣвшей хлопчатой бумаги, и Анна впилась глазами въ открывшіяся передъ ною драгоцѣнности всякаго рода: браслеты, серьги, кольца, ожерелья и, наконецъ, полный уборъ (если такъ можно перевести, французское техвическое слово parure ). Все это для Лизаветы Васильевны имѣло значеніе воспоминаній; надъ каждой вещью она задумывалась какъ надъ развалиной, уцѣлѣвшей отъ той или другой эпохи ея жизни.
-- Какъ этому давно! говорила она въ полголоса, какъ будто сама съ собой.-- Вотъ ужь цѣлые три года!
-- Какъ это хорошо! говорила въ свою очередь Анна, вынимая вещи поочередно и разглядывая ихъ съ возрастающимъ восторгомъ, очень понятнымъ въ дѣвушкѣ, съизмала непріученной къ роскоши.-- Боже мой, какъ это хорошо! Отчего, Лизавета Васильевна, вы не носите этихъ драгоцѣнностей?
-- Тебѣ нравится этотъ уборъ? Возьми его себѣ. Я имъ не дорожу.
Анна не вѣрила своимъ ушамъ. Долго она отказывалась понимать. Наконецъ ея благодарность выразилась взрывомъ радости, напоминающей дикарей: она съ веселымъ смѣхомъ перебирала подаренныя ей вещи, прыгала, цаловала руки Лизаветы Васильевны. Лизавета Васильевна смотрѣла на нее съ удовольствіемъ и съ завистью и сама надѣла ей ожерелье, серьги и браслетъ.
-- Викторъ, что же ты не похвалишь? Хороша ли я такъ? спрашивала она, обращаясь къ Тарбеневу.-- Вотъ теперь вели нарисовать мой портретъ. Пойду, покажусь нянѣ; она меня не узнаетъ!
И Анна выбѣжала изъ комнаты.
Въ эту минуту въ красотѣ Анны было столько блеску, такое вопіющее противорѣчіе той скромной средѣ, о которой еще такъ недавно мечталъ Викторъ, что онъ невольно подумалъ: "есть этой красотѣ другая, болѣе приличная рама, мѣсто ей въ ярко освѣщенной бальной залѣ, въ толпѣ нарядныхъ женщинъ и свѣтскихъ франтовъ"... Онъ молча посмотрѣлъ вслѣдъ своей невѣстѣ и потомъ взглянулъ на Лизавету Васильевну, какъ будто онъ или сравнивалъ обѣихъ женщинъ, или чужими впечатлѣніями провѣрялъ свою мысль объ Аннѣ.... Можетъ быть, о ней и думала Петровская. Ея голова опустилась на грудь, руки легли вдоль колѣнъ, это было олицетвореніе задумчивости... Викторъ подошелъ къ ней:
-- А что же вы мн ѣ дадите? спросилъ онъ тихо.
-- Я объ этомъ думала, сказала она: -- хочу непремѣнно дать вамъ что-нибудь на память изъ этой шкатулки, но не придумаю, что.... Возьмите вотъ это, продолжала она, подавая ему небольшой бумажникъ, составленный изъ двухъ серебряныхъ пластинокъ стариннаго, высокаго чекана.