-- И ума не приложу, -- отвечал Митя. -- Разве с лоскутками её вчера захватил, да обронил здесь. И то бы, кажись, как не видать.
-- Кто её поднял? Кто в шкап положил? -- спросил Андрей у жены. -- Афросинья, не ты?
-- И знать не знаю, -- молвила Афросинья.
-- У работницы спроси.
Но работница не поняла даже, в чём дело. Ждали с замиранием сердца возвращения квартального; он скоро вернулся и сказал громко:
-- Графиня как взглянула, узнала подушечку. Связать его и отвести в часть, -- скомандовал он, указывая на Митю.
-- Напраслина! Клянусь Богом, пощадите, -- умолял он.
На его просьбы не обращали внимания. Арина Ефимовна окаменела. Когда Митя ей сказал: "Прощай, матушка!", она хотела поднять руку, чтоб его перекрестить, но рука её опустилась. Митю увели. Карнеева смотрела ему вслед; она всё бледнела, и вдруг грянулась без чувств на пол.
С этого дня всё изменилось в трактире, хотя посетители в нём пили и ели по-прежнему, дом принял унылый вид, как будто из него только что вынесли покойника. Не раздавался ни звук балалайки, ни весёлая песнь Афросиньи, которая часто говорила шёпотом с мужем, и оба замолкали разом, завидев Арину Ефимовну; с ней они заговорить не смели. Ещё так недавно деятельная старуха, бродила теперь без цели по комнатам, или садилась на сундук и, подпершись подбородком в ладонь, смотрела упорно и бессмысленно перед собой. Раз старший мальчик Андрея снял со стены Митину балалайку и забренчал: Арина Ефимовна схватила себя за голову и крикнула:
-- Аль вы меня хотите совсем с ума свести?..