-- Матушка, -- сказала Афросинья, -- хоть бы ты кваску хлебнула, я чай, в горле-то пересохло.
-- Отстань! -- отвечала Арина Ефимовна.
Голоса гуляющих раздавались то громче, то тише, но вдали от ограды. Вдруг Арина Ефимовна стала пробираться сквозь толпу с таким остервенением, что ей удалось выйти на луг и добежать, спотыкаясь и задыхаясь, до ворот, в которые въезжали на двор.
-- Батюшка, родимый, -- сказала она часовому, -- пусти меня.
-- Куда тебе? -- спросил часовой.
-- А мне бы в сад, на Царицу взглянуть. Пусти. Награжу богато.
-- Аль ты, старуха, из ума выжила? Вишь, наградит! Своя голова дороже. Ступай-ка, ступай, и толковать нечего.
-- Так и не пустишь? -- спросила Арина Ефимовна, окинув часового озлобленным взглядом.
-- Так и не пустим. Убирайся, говорят тебе.
-- Матушка, матушка, -- умоляла Афросинья, которая насилу добралась до неё, -- ради Бога, уйдём! Его не спасёшь, только себя погубишь.