Афросинья рассказала мужу, как они провели целый день.
-- Уж она и туда сунется, и сюда сунется, чтобы до Царицы-то её допустили, куда! Отовсюду гонят. Все глаза на неё проглядела день-то деньской. Насилу я её домой довезла, на ногах не стоит. Хоть бы что в рот взяла, горемычная! Господи, и что с нами будет, что будет!
Андрей её слушал, понурив голову, и оба решились войти к матери.
Она сидела на сундуке, сгорбленная, сложив руки на коленях; щеки её впали, глаза раскраснелись; она была разбита и душевно и телесно. Афросинья ей подала кувшин с молоком, и сказала:
-- Испей, родимая; что же и будешь так убиваться? Аль уж на милость Божию не надеешься?
Арина Ефимовна поднесла кувшин к губам и осушила его до дна.
-- Я в милости Божией не отчаиваюсь, -- отвечала она. -- Хоть и далеко до Царицы Небесной, а она меня слышит. От неё не отгоняют.
Усталость одолела крепкую старуху, которая заснула как убитая, и только что встала, собралась в Кремль. В Успенском соборе служили обедню; когда она отошла, Арина Ефимовна стала прикладываться к мощам. Около неё громко говорили; речь шла о том, что Государыня, пред отъездом в Петербург, будет в соборе.
-- Скажи, батюшка, когда ожидаете сюда Государыню? -- спросила Карнеева у дьячка.
-- Завтра изволят пожаловать: сейчас присылали сказать, -- отвечал он.