Младший сын Карнеевой только недавно вышел из ученья и был её любимец, хотя она в том не сознавалась и даже принимала иногда с ним строгий вид.
-- Митька, что ты бездельничаешь? Лениться-то горазд, легко ли, всё утро на балалайке бренчит. Попадись она мне только в руки -- одни щепы останутся.
Но этой фразы Митя не боялся.
-- Я потому, родимая, -- возражал он, -- что сегодня воскресенье.
-- Так что ж, что воскресенье? Народ к нам так и валит, а брата дома нет, Афросинья на кухне стряпает, некому расчёта подать, поди-ка, поди, делом займись.
И она глядела с нежностью на своего любимца. Митя был стройный, статный, кудрявый малый, и нравился молодым и старым; матери семейства ему прочили своих дочерей.
"Этого за богатую просватаю", -- думала Арина Ефимовна. Ей хотелось, чтоб он пристроился и открыл свою лавочку, сама же она жила привольно, но добро своё желала отдать старшему сыну. Оно состояло из трактира, окружённого большим огородом; на заднем дворе корова щипала густую травку, и всех пород домашняя птица клевала крохи, которые ей выбрасывала беспрестанно работница. Всем жилось хорошо, везде дышала Божья благодать, любо-дорого было заглянуть в этот уголок.
По воскресеньям и в праздник Арина Ефимовна любила принарядиться. Она повязывала голову шёлковою косынкой, надевала чистое платье и большой платок. Несмотря на пожилые лета, она держалась прямо и бодро как в молодости. Дом она содержала в чистоте. В большой комнате, где собирались посетители, висела икона Божией Матери в серебряном окладе, и пред ней горела лампада. Арина Ефимовна питала особенную веру к этой иконе, которую заказала по обету, когда Митя ещё ребёнком был тяжко болен.
-- Здравия желаем, Арина Ефимовна, -- сказал посланный графини, входя в трактир. -- Графиня меня прислала за вашим молодцом; хотят ему обувь заказать. Дома, что ль?
-- Дома, дома, -- отвечала Арина Ефимовна. -- Митька, -- крикнула она, -- иди-ка сюда. Вишь, графиня прислала за тобой, башмаки хочет заказать.