Долго сокрушался он, каялся, бороду рвал, и не могла я его утешить и из великого отчаяния вывести. Уж второй час пробил, а мы еще все сидим запершись; комната не прибрана, и печки не топлены. Люди слышат, разговор у нас идет, и войти к нам боятся. А я-то и жалею его, и рада-то, что Господь его к раскаянию привел.
-- Михайла Спиридоныч, -- говорю я ему, -- если мои слова тебе по душе пришлись, пойдем с тобой на богомолье в разные монастыри, и Господь нам покажет, куда нам приютиться.
На том мы и порешили. Уговорила я его умыться и одеться. Что ж? Как он оделся, так ушел из дому, и целый день пропадал, только к ночи вернулся. Гляжу: на ногах не стоит. Пьян!
V.
Запил он, словно и раскаяния не знал, а на меня еще крепче, кажется, злобу держал. Если б отец Тихон не наставлял меня смирению и кротости, я бы, кажется, в горе ударилась. Бывало, придет Михайла пьяный, подымет на меня нож, а я ему: "Батюшка, Михайла Спиридоныч! Не погуби свою душу; меня убьешь, себя убьешь".
Он и отстанет. Пил он три месяца без просыпа, и хоть бы слово промолвил о том, что мы с ним говорили, хоть бы раз о своих слезах вспомнил! Живем мы с ним, как чужие, ни радостью, ни горем не поделимся, ни ласковым словечком не обмолвимся. И горько-то мне, и жалею-то я его. Знаю, сердце у него не злобное, а грех его попутал, а, может, и недобрый человек испортил.
Мало ли я горя приняла в тот год! Как стало лето, так начались пожары; куда не взглянешь - горит. И Москва горит, и за Москвой горит. И дома сидеть - страх, и из дома выйдешь - страх! Встанешь и ляжешь с одним словом: "Где горит?" А ночью-то напролет глаз не сомкнешь, того и гляди своя крыша загорится. Народ в уныние пришел, Богу молится, многие пост держали. Я это вижу и еще пуще сокрушаюсь, что Михайла Спиридоныч в таком бедствии Бога забыл. Шесть годов он церкви не знал.
Около Успеньего дня сижу я раз под окном и гляжу на улицу, его поджидаю. Идет он, вижу, навеселе, а не то что пьяный; шагает твердо, и прямо ко мне. Окно было низенькое; Михаил Спиридоныч обоими локтями уперся на подоконник и смотрит на меня. Да вдруг:
-- Что же ты, -- говорит, -- об монастыре-то толковала? Потолковала, потолковала, да с тех пор и молчишь.
-- Когда же мне было, -- отвечаю, -- Михайла Спиридоныч, о монастыре толковать? Я тебя с тех самых пор тверезым не видала.