Сердце мое чуяло, что мне радость принесли, и той же минутой пошла я в Вознесенский монастырь. Там узнаю, накануне умерла монахиня, и келью ее мне купить предлагают за тысячу рублей; и келья хорошая с садиком и с погребом. Вернулась я домой и рассказала о своей радости Михайлу Спиридонычу, и на другой же день пришла монахиня взять деньги за келью.
Михайла Спиридоныч дал мне ключ от сундука и велел вынуть тысячу рублей. Я пошла в его комнату, и слышно мне, он зарыдал. Монахиня его уговаривала не сокрушаться об деньгах, потому я не другое что, а келью покупаю для спасения души.
А он ей говорит:
-- Нешто я, матушка, деньги жалею? Моя Маланья стоит не одну тысячу, а еще тысячу и десятки тысяч. Плачу я о том, что мне с ней расставаться пришлось, и что я ее жизнь загубил.
Услышала я его слова, и у меня слезы потекли.
Сбывали мы помаленьку товар; приказчика одного разочли, а к Михайлову дню сняли у нас постоялый двор.
Михайла Спиридоныч поехал в скит. Я его проводила на заставу. Знали мы оба, что уж нам не повстречаться в миру. Обнимал он меня, плакал и каялся в своей вине; как сел он в телегу, я так и упала на дорогу, и не помню, как меня довезли в келью.
Поступила я послушницей в монастырь и прожила в нем шесть недель; вдруг приходит ко мне письмо из скита: Михайла Спиридоныч приказал, мол, тебе долго жить.
Как мне горько было, про то знает один Бог. Отпросилась я у матушки игуменьи в скит, схоронить своего Михайлу. Привел меня Бог на него, хоть на мертвого, еще раз глянуть. Лежит он в гробу худой такой - одни кости, да кожа, и монахи рассказывают о нем диковинки. Как он вошел в скит, так сказал:
-- Ну! От всего оторвался!