Марья вернулась в избу, а мне из окна-то все видно: стала она перед Михайлой и говорит:
-- Велела Маланья тебе сказать, что ты, мол, Михайла, дурак, обошел бы всю деревню, все сватов себе искал, -- а все-таки за тебя не пойдет, не надо ей ни тебя, ни избушки твоей на курьих ножках!
Михайлу словно обожгло этими моими словами. Лицо у него, что у мертвеца, пополовело: кровинки в нем нет. А сам хоть бы словечко молвил, поклонился дяде и вышел.
Я опять спряталась за угол; смотрю, куда он пойдет.
А у на течет Сестра река; славная река, широкая, и барки по ней ходят. Гляжу - Михайла пошел берегом - горемычный такой - и вдруг остановился, снял шапку, перекрестился и положил поклон...
И что со мной тут сделалось - я и сказать не умею. Словно меня что в сердце кольнуло. Откуда жалость взялась, откуда слезы взялись? - Обидела я его, думаю; согрубила ему; горемычный! - думаю. - И самой вспомнить совестно, что я и дураком-то его обругала, и избушкой его срамила.
Легла я в сенцах, и долго это мне не спится: все чудится, как Михайла перекрестился, да положил поклон. Проснулась я на другой день - вижу, у нас тетушка Степанида, Матвеева жена. Я спрашиваю:
-- Зачем ты пришла, тетка?
-- Матвей, -- говорит, -- на сенокос поехал, а мы белье с тобой постираем, а там в печке попаримся.
Я не догадываюсь, что она меня обманывает, а вот что было: Матвей поехал к моим сестрам звать их на свадьбу с мужьями. Они жили за двадцать верст.