Тогда-то именно он был необычайно жалок. Невольно думалось, что не всегда же человек может надувать самого себя, что придётся ему рано или поздно взглянуть прямо на истину, и тогда -- что?..
Но пока надежда на улучшение не погасла, отцовская любовь проявлялась в нём, даже с нежностью. Раз, ночью, слышу: кто-то вошёл осторожно ко мне. Свеча горела в корридоре, и в полосе света, которая образовалась вдоль растворённой двери, я узнал Никиту Родионовича.
-- Милый доктор, -- говорит, -- извините. Всеволод занемог. Ради Бога посмотрите, что такое?
-- Для чего же вы сами-то пришли? -- отозвался я, поспешно вставая.
-- Совестно вас будить... Вы сегодня устали.
Накануне Селехонский лёг рано, жалуясь на нездоровье; в ночь открылся сильный бред с жаром.
-- Как это вдруг разразилось! -- сказал Никита Родионович. -- Вы были вчера у больного мужика... Говорят, у него тиф?
-- Нельзя определить в первые минуты - тиф ли, другое ли что. Не беспокойтесь заранее; это может пройти завтра же.
Но он не успокоился; сам прикладывал холодные компрессы к голове сына и беспрестанно их возобновлял. Утром жар начал спадать, и больной заснул. Никита Родионович долго глядели на него, осторожно встал, подошёл ко мне на цыпочках и сказал шёпотом:
-- Как он похож на мать! -- Кажется, сон-то спокойный.