-- Да, слава Богу, опасность миновала. Вам пора отдохнуть.
Но он требовал, чтоб я ушёл к себе, а сам лёг на диван около больного.
Селехонский не выходил трое суток из своей спальни, и в доме всё как будто оживилось. Звонко, по-прежнему болтала Наташа. Она терпеть не могла петербургского гостя и даже плохо скрывала свои чувства, но он по-видимому их и не замечал.
* * *
Однажды, -- это было перед обедом, в биллиардной -- она взяла кий и стала играть одна. При каждом удачном ударе она обращалась ко мне и говорила:
-- Каково! Браво, Наташа!
Я как теперь гляжу на неё. Бант алого цвета украшал её чёрные волосы; на ней сидело кокетливо летнее платье тёмного цвета, и стан казался ещё стройней от широкого размера кринолина. Не знаю, заметила ли она или нет, что Всеволод Никитич вошёл в биллиардную и сел недалеко от меня; она продолжала играть, восхищаясь собственной ловкостью.
Я взглянул невзначай на Селехонского. Наклонив слегка голову на грудь, он смотрел исподлобья на молодую девушку с таким выражением, что невозможно было в нём ошибиться... Её молодость и свежесть ему бросились в глаза.
Она положила кий на биллиард и села у открытого окна, опахиваясь носовым платком.
Всеволод Никитич вскочил с своего места и подошёл к ней. Куда девалась его привычная вялость!