-- О нет! Сказать правду? Мне бы хотелось до смерти отмстить за все его дерзости.
-- Как же?
-- Очень просто. Не он мне, а ему вскружу голову, и скажу потом: вы хотели надо мной посмеяться, а вышло наоборот: посмеялась я!
-- Как! Вы сами сознаётесь, что его пренебрежение доходило до дерзости, и намерены с ним кокетничать? Я в вас предполагал более гордости, нежели мелочного самолюбия.
-- Вы травы; я чувствуюp, что вы правы. Вот я, тут, наедине, сама с собой спорила. В сущности, мне противно с ним кокетничать, а между тем хотелось бы ему насолить... Сказано!.. Я не унижусь до кокетства. Доктор, -- спросила она, -- ведь он умен?
-- Далеко не глуп.
-- Сегодня мы разговаривали в первый раз; он находит, что я сентиментальна, начиталась много романов. Я сентиментальна?.. Это просто глупо! Ну что во мне сентиментального? -- спросила она, смеясь. - Знаете, что он называет сентиментальностью? Женскую честность.
Но грязных замыслов Селехонского она решительно не понимала. Я даже дивился, что при известной обстановке, она сохранила ту необыкновенную чистоту воображения, которую Всеволод Никитич называть сентиментальностью. Видно, чтение романов пошло ей впрок. Она упивалась Вальтер Скоттом и нашими знаменитыми писателями.
* * *
С этого дня каприз Селехонского стал разрастаться. Отпор его раздражал. Он преследовал своим ухаживанием молодую девушку, но ловко, тайком от отца, -- не из уважения к нему, но из боязни: он утратил даже способность уважать, но пока зависел от Никиты Родионыча, надо было в некоторых случаях покоряться его понятиям.