Раз, в летний душный вечер, они остались вдвоём на террасе старого дома. Наталья Андреевна читала вслух Медного всадника, а Селехонский впился в неё глазами, передвигая незаметно всё ближе к ней стул, на котором он сидел, и наконец оперся подбородком на спинку её кресла. Она покраснела, выпрямилась, но Селехонский не тронулся; тогда она встала и положила книгу в сторону.
-- Почему?!.. Сядьте! -- сказал он умоляющим голосом. -- Я заслушался, а вы бросили книгу.
-- Довольно, я устала.
-- Пойдёмте в сад. Хотите?
-- Нет; пойдёмте к дяде. Он скоро сядет за карты, и вам надо играть.
-- Вы мне приказываете играть?
-- Приказываю.
И он повиновался; но за картами был рассеян и резок. Роль начинала ему надоедать, приходилась не по силам. -- В Апраксине расходились после ужина, в одиннадцатом часу. Иногда мы с Наташей засиживались до полуночи у Варвары Родионовны, и она нас угощала вареньем и разными сластями. Бывало и так, что Наташа гуляла до рассвета в саду. В тот вечер она жаловалась на головную боль, и все разошлись по своим комнатам.
Я открыл окно и принялся писать письма. Ночь была тёмная, безлунная; собиралась гроза. Её предчувствовали напряжённые нервы, и притихшие, неподвижные листья старинных деревьев. Наэлектризованный воздух так стеснял грудь, что я бросил перо и облокотился на открытое окно. В доме и на дворе царствовала мёртвая тишина.
Вдруг мне показалось, что кто-то крикнул. Двери своей я не затворял; заглянул в корридор и стал прислушиваться, но всё опять затихло. Однако не было сомнений, что чей-то крик дошёл до меня. Несколько минут спустя в корридоре раздались торопливые шаги, и Наташа в ночном пеньюаре, с распущенными волосами, бледная и растерянная, вбежала ко мне.