Мы были в его кабинете, вечером, при свечах. Влас Федотыч ему подал письмо и сказал:
-- Василий привёз из Смоленска, от судебного следователя. Велено подать Варваре Родионовне, так вы извольте прочесть. Он говорит нужное.
Никита Родионыч распечатывал обыкновенно деловые письма, адресованные его сестре. Разорвав конверт, он разложил перед собой большой исписанный лист почтовой бумаги.
Стол, у которого он сидел, был освещён большой лампой, покрытой прозрачным шаром, и стоял между окон поперёк простенка; а я находился против него, в тёмном угле. Имя судебного следователя и слова: очень нужное пробудили мои догадки на счёт пропажи перстней. Сердце дрогнуло. С напряжённым вниманием я смотрел на Никиту Родионыча.
Его бледное лицо, озарённое светом лампы, становилось всё бледней и бледней; глаза впились в письмо.
Он оперся локтями в стол и ухватился за голову.
Жутко было это видеть! Я ведь угадывал, я ведь знал наверно, что он читал. Я давно ожидал ужасного часа, когда так или иначе до него дойдёт опо-зоренное имя вора, который украл перстни...
Судебный следователь, не имея духа обратиться прямо к несчастному отцу, сообщал Варваре Родионовне, что ростовщик Шапира был арестован и показал, что никто другой как Всеволод Никитич продал ему футляр с перстнями за пять тысяч рублей. Жид представил даже его расписку в получении этой суммы за проданные, драгоценные вещи. Сомнений не оставалось никаких.
Не берусь определить, сколько времени Никита Родионыч сидел нагнув голову и пристально смотрел на письмо. Я ждал с замиранием сердца, чтоб он очнулся, а сам не смел пошевелиться. Мне казалось, что малейшее движение заставит его упасть в обморок. Никогда в жизни я не испытывал подобного чувства трусости. Меня в особенности пугала эта неподвижность, до того пугала, что была минута, когда я думал, что всё кончено... и я всё-таки сидел как прикованный на месте: я не мог преодолеть себя, не смел подойти к нему.
Наконец я заметил движение в пальцах, прижатых ко лбу. Он опустил руки, опрокинулся в кресло, -- затем встал.