-- Плох.
-- Погибла его душенька! -- промолвила она и отчаянно махнула рукой.
Везде слышался ропот. За обедом никто не проронил слова; лакеи шныряли с блюдами и уносили их почти нетронутыми. Вдруг вошла Даша и тихо позвала меня.
-- Пётр Богданыч...
Вот в такие-то минуты поймёшь силу слова. Все разом вскочили, охваченные одинаковыми страхом.
-- Нет. Ничего-с... Барин капель просит; не знаю, какие подать.
Когда я вышел от больного, монах меня встретил в дверях. Он был смущён и бледен и спросил:
-- Ну что?
-- Всё слабеет. Биение сердца совсем захватывает дыхание.
На ночь Никита Родионыч требовал, чтоб все отдохнули; женщины прилегли кое-как в гостиной; отец Пимен удалился в приготовленную для него комнату, а я остался при больном, притаившись за ширмами, чтоб он меня не видал. Сначала он метался на постели, тяжело дышал, наконец успокоился, и долго лежал неподвижно. Я слышал мерное дыхание и думал, что он вздремнул.