-- Этой поговорки я не люблю, Наташа. Говоря вообще, сколько дурных людей обращались на путь истины, даже перерождались. Не надо ни в ком отчаиваться.
Наталья Андреевна передёрнула слегка плечом и промолчала. А хозяйка, чтоб дать разговору другое направление, стала расспрашивать о моём житье-бытье у сестры.
Зала, где мы завтракали, была довольно обширна, светла и украшена зеркалами и семейными портретами, но мебель и обои не возобновлялись годами. Покойная старушка Селехонская любила принимать; наоборот, её дочь избегала больших приёмов и редко навещала соседей; зато летом ездила на богомолье в дальние монастыри.
Напившись кофею, я пошёл к Никите Родионовичу. Он жил в особенном доме, который выстроил, когда поселился в деревне. Дом этот разделялся на две половины длинной галереей. На одной стороне находились жилые покои, на другой приёмная, биллиардная и две комнаты Всеволода Никитича. Он их занимал, когда был ребёнком, и с тех пор отделал их щёгольски.
Я знал, что старик Селехонский женился по любви, на 18-ти-летней девушке, и через пять лет овдовел. Варвара Родионовна рассказывала мне страшные и странные подробности об отчаянии, которое овладело тогда её братом. В одни сутки он поседел.
-- Он сам положила покойницу в гроб, -- рассказывала она. -- Отошла панихида. Все удалились, но я не решилась его оставить одного. Гляжу, брат подошёл к гробу, и долго смотрел на Настю, да как-то тупо, словно не понимал, что она умерла. Гроб обложили цветами; вдруг он взял, не выбирая, целый пучок цветов, сжал их в руке, положил на грудь покойницы, и слышу, говорит: "Ты мне их возврати тогда... обещаешь?". Я уверена, что он действовал и говорил бессознательно, потому что мысли его уже путались. Он это сказал и грянулся замертво на пол. Доктор сейчас же отворил кровь. Впоследствии я спросила у брата, что значили эти его слова? Он их не помнил, ничего не помнил, но не раз спрашивал у меня, как это было.
В продолжение шести месяцев он проводил ночи на кладбище и никого не принимал, даже сестру пускал к себе лишь изредка и ненадолго.
Но к счастию, он был верующий. Вера, заглохшая на время, пробудилась и спасла его от отчаяния, а ребёнок привязал к жизни, и Никита Родионыч жил монахом. Женская нога не переступила порога его дома со дня кончины хозяйки. Свои аскетические привычки он довёл до педантизма: даже молодых горничных не было в услужении у мальчика. Этот порядок вещей изменился уже при мне, тогда только, когда Наталья Андреевна, лишившись отца, поселилась в доме.
Старик Селехонский был высокого роста, полон, сложен богатырски. По утрам он носил бархатный архалук, и от чёрного бархата резко отделялась его белая шея. Череп был совершенно обнажён, только за ушами и на затылке уцелела полувенком полоса волос стального цвета. Болезнь сердца, развившаяся после смерти жены, придавала лицу матовую бледность.
Когда я вошёл, он сидел в своём любимом кресле, у стены, под портретом покойной Настасьи Николаевны. Взглянешь, бывало, на этот портрет, и поймёшь, что могут быть вечные трауры. А была она далеко не красавица. Но какое выражение! Сколько нежности и тонкости! Большие сероватые глаза смотрят не то на небо, не то на любимого человека. Должно быть, она так смотрела, когда стояла в венчальном наряде рядом с мужем, против алтаря.