-- Исключения плохи; зачинщиков зла надо вон из общества. У нас в полку был офицер, негодяй, позорил мундир. Решили общим согласием его выгнать. Я ему и объявил от имени товарищей, что если он не подаст в отставку, мы с ним справимся по-своему. Разумеется, он повиновался, и даже исчез из Петербурга. Вот, если б во всяком обществе так-то справлялись с негодяями, они бы перевелись. Поддержка, отсутствие общественного мнения, губительны. Молодёжь заражается всякою мерзостью...
Для меня было ясно, что во всяком слове хозяев дома отражался след недавнего пребывания Всеволода Никитича.
Мне памятен каждый день и каждый разговор этого небольшого периода времени. Я тогда вёл свой дневник, по просьбе одного приятеля-литератора, которому нравились мои рассказы о семействе, и в особенности о старике Селехонском.
День был так распределён: обедали в 3 часа, в 7 пили чай, а в 10 ужинали. К обеду собирались у Никиты Родионовича. Встав из-за стола, он курил сигару, играл со мной на биллиарде; затем отдыхал. Когда он лёг, я вышел из галереи на крыльцо. Наталья Андреевна сидела на ступеньках.
* * *
Она скучала за последнее время, и не мудрено: ей только что минуло девятнадцать лет, и она не находила в Апраксине ничего похожего на образ жизни, к которому привыкла в родительском доме. Мать её умерла в молодых летах, и девочка выросла почти без призора у отца, пустейшего человека. Она ездила с ним на охоту, в поле, и обращала мало внимания на старую гувернантку, обучавшую её французскому языку.
-- Ах! Пётр Богданович, -- начала она, -- посидим здесь. Как вы находите дядю?
Я понял, что последнее слово о Всеволоде Никитиче осталось за ней.
-- Он не в своей тарелке, жалуется на нездоровье.
-- Ещё бы! Недаром у него побывал сынок. Привела судьба с ним познакомиться. Бедный дядя! Вы знаете: я его обожаю.