-- Случиться-то, точно -- случилось; и не дай Богъ вспомнить! А вы, моя красавица, прикажите молебенъ отслужить на новосельѣ: авось, вамъ Господь-Богъ и счастья пошлетъ.
-- Да что же такое случилось? скажите мнѣ, Авдотья Михайловна.
-- Объ этомъ ваша тётенька покойница никогда не говаривала и намъ всѣмъ заказывала не говорить, пока она жива. Ну, теперь ее Господь прибралъ, значитъ, съ насъ клятва снята; по пустому болтать не слѣдуетъ, а вы -- близкій человѣкъ покойницѣ; вамъ для чего жь не разсказать?
Юлія приготовилась слушать.
-- Авдотьѣ Михайловнѣ объ этомъ коротко извѣстно, замѣтила Дуняша.
-- Какъ не извѣстно! сказала Авдотья Михайловна.-- Вѣдь вы, можетъ, изволили слышатъ, тётенька была помолвлена съ графомъ Турбскимъ. Это еще, знать, годовъ пятнадцать или съ залишкомъ до французовъ было.
-- Графа звали Гаврилой? спросила Юлія.
-- Гаврила Алексѣичъ, докончила старушка:-- такъ точно, матушка. Ужь то-то парочка была! Какъ, бывало, ходятъ они по залѣ, съ тётенькой рука въ руку, такъ бы все, кажется, на нихъ и глядѣлъ. Красавецъ былъ: высокій такой, тоненькій... Я тогда къ тётенькѣ уже часто хаживала, и она меня на помолвку позвала. "Хочу", говоритъ, "чтобъ Дуня была на помолвкѣ". Вся Москва съѣхалась. На тётенькѣ брилліантовъ было тысячъ на двадцать; у самой щеки разгорѣлись, да напудренная -- такъ отъ нея и сіяло... Приданое сдѣлали богатѣйшее, и до свадьбы всего недѣли двѣ оставалось. Ужь такъ всѣ счастливы, что, кажется, и сказать нельзя. Вотъ, сударыня моя, въ самый сочельникъ иду я отъ обѣдни, смотрю: бѣжитъ ко мнѣ сѣнная дѣвушка, Афимья. "Авдотья Михайловна!" говоритъ, "слышали вы о нашей бѣдѣ? Вѣдь графа убили!" Я такъ и обмерла: какъ убили? Это онъ, значитъ, наканунѣ повздорилъ съ какимъ-то сорванцемъ; на другой день и дрались на шпагахъ. Я опрометью бѣжать къ тётенькѣ. Чего! она и отца роднаго не узнаетъ: то къ дверямъ бросится, то на постель такъ и повалится. А на похоронахъ что было! изъ церкви замертво ее вынесли. Ужь она убивалась, убивалась, моя голубушка! Въ монастырь собралась идти; ну, дѣдушка вашъ и слышать не хотѣлъ. Прошелъ годъ, другой. Разъ я прихожу къ ней: она сидитъ блѣдная, худая такая, словно убитая... "Поздравь меня", говоритъ, "Дуня: я помолвлена." О женихѣ ни слова не сказала. Свадьбу назначили въ самый покровъ Богородицы. Старый баринъ ужь какъ доволенъ: гостей назвалъ, ужинъ заказалъ на шестьдесятъ персонъ. Я пришла: тётеньку ужь къ вѣнцу одѣвали. Краше въ гробъ кладутъ: сидитъ передъ зеркаломъ, молчитъ и хоть бы слезинку проронила; а какъ ее одѣли, и ей ужь идти въ гостиную, она меня увидала, кивнула мнѣ головой, и слезы выступили у ней на глазахъ. Посадили ее, какъ водится, къ столу, передъ хлѣбомъ и солью; по правую сторону сидитъ посаженая мать, по лѣвую -- посаженый отецъ... Вдругъ, какъ барышня моя вскрикнетъ; закрыла лице руками, да такъ и покатилась въ обморокъ. Къ ней бросились: "что такое? что такое?" -- "Я, Говоритъ; его видѣла... видѣла... сейчасъ къ столу подходилъ!" Ее -- оттирать и тѣмъ, и сѣлъ, и водой, и каплями отпаивать, куда тебѣ! на ногахъ не стоитъ. То-то была суматоха! Старый баринъ самъ ее на руки взялъ и посадилъ въ карету; такъ и повезли къ вѣнцу; около налоя шафера водили. На другой день она приказала запереть комнаты, а къ вечеру у ней открылась горячка.
-- А кромѣ ея никто графа не видалъ? спросила Юлія, ни слова непроронившая изъ разсказа старушки.
-- Никто, матушка, отвѣчала та.