Къ его ногамъ упала съ вѣтки мертвая птичка. Онъ вздрогнула, поднялъ птичку и долго ее разглядывалъ.
-- Бѣдняжка! проговорилъ онъ, бросая ее на землю и почувствовалъ, что ему стало грустно -- и вотъ мало по малу началъ проясняться этотъ хаосъ, въ которомъ вертѣлся стихъ Лермонтова.
"Да что жь я здѣсь дѣлаю?" подумалъ Артемій и быстро повернулъ въ аллею, которая вела къ дому. Тутъ, между липами, были разсажены кусты сирени. Артемій вспомнилъ о своемъ дѣтскомъ восторгѣ, когда, бывало, семейство пріѣзжало въ Разсказово въ то время, когда цвѣла сирень. Прямо изъ кареты онъ бѣжитъ, на террасу, оттуда -- въ аллею и бѣжитъ какъ сумасшедшій, и заглянетъ во всѣ любимые углы сада; но садъ великъ, и не вездѣ еще побывалъ Артемій, а его уже зовутъ пить чай... Прежде, однако, чѣмъ вернуться домой, онъ бросается къ кустамъ сирени, на которыхъ успѣлъ завидѣть бѣлыя и лиловыя кисти цвѣтовъ, наломаетъ ихъ огромный букетъ и несется съ нимъ въ столовую, гдѣ уже все семейство собралось вокругъ самовара. Тутъ же принимается искать цвѣточки о пяти и шести листкахъ, наберетъ ихъ полную пригоршню и отдастъ тётѣ Машѣ, чтобъ она спрятала ихъ въ молитвенникъ на счастье; а тётя Маша его поцалуетъ, нальетъ ему чаю со сливками, дастъ лишній сухарикъ за цвѣточки и позволитъ устроиться на его любимомъ мѣстѣ у окна, откуда ребёнку такъ весело слѣдитъ за возней на дворѣ, вдругъ оживившемся пріѣздомъ господъ. Когда ребёнокъ выросъ и сталъ смотрѣть дальше двора онъ полюбилъ видъ на Разсказово, открывавшійся изъ окна столовой.
О! какъ Артемью вдругъ захотѣлось разъ заглянуть въ это окно.
Онъ ускорилъ шагъ, поднялся на террасу, толкнулъ стеклянную дверь, которая съ трескомъ распахнулась, и вошелъ въ такъ называемую зеленую залу. Здѣсь нѣкогда обѣдывали многочисленные гости, наѣзжавшіе въ Разсказово. Зала была старинной отдѣлки, съ колоннообразными изразцовыми печами въ трехъ углахъ и витою лѣстницей въ четвертомъ. Лѣстницу уже устроивали на артемьевой памяти, но она подходила подъ остальныя детали комнаты: братья Туренина были полуартисты, и Анатолій Ѳедоровичъ самъ рѣзалъ дубовыя статуэтки, служившія балясникомъ. Артемію пришло на память, какъ ловко оттуда сверху падалъ свѣтъ на одну изъ статуй, помѣщавшихся въ нишахъ по стѣнамъ. Но и статуи, и мебель были давно вывезены, и зеленая зала стояла пустая...
Онъ взбѣжалъ по лѣстницѣ наверхъ, миновалъ, не оглядываясь, цѣлый рядъ комнатъ и остановился въ небольшой семейной столовой, гдѣ обыкновенно пили чай и обѣдали, когда не было гостей. Въ столовой уцѣлѣли и плетеные стулья, и круглый раздвижной столъ на безчисленныхъ ножкахъ.
Артемій подошелъ къ окну и растворилъ его: передъ нимъ -- широкій дворъ съ каменной оградой; за оградой, черезъ площадь -- свѣжая зелень высокихъ деревьевъ парка, съ просѣкою на ровную даль полей; на площади, немного направо -- двухъярусная церковь, съ сверкающимъ на солнцѣ крестомъ; дальше -- большой прудъ, называвшійся верхнимъ, а по ту сторону пруда -- дорога и село.
Вотъ оно, вотъ оно -- его милое, прекрасное Разсказово, куда такъ рвалось его сердце, скучавшее великолѣпіями юга! Какъ тихо и какъ хорошо! Какъ можно бъ было отдохнуть здѣсь послѣ десятилѣтняго странствованія! Долго смотрѣлъ Артемій... потомъ встрепенулся, какъ будто о чемъ-то вспомнилъ, поспѣшно вышелъ изъ столовой, спустился по парадной лѣстницѣ и вступилъ въ нескончаемый корридоръ нижняго этажа. Направо была дверь, обитая сукномъ; подъ рукой Артемія она отворилась безъ усилій; это -- его кабинетъ.
Какъ заботливо его когда-то отдѣлывалъ Артемій, и какъ онъ измѣнился! Куда дѣвались ковры, шкапы съ книгами, мягкая мебель, огромное зеркало? Изъ итальянскаго окна, видно, съ тѣхъ поръ не выставляли двойной рамы; такъ потускнѣли стекла и столько завелось паутинъ, что сквозь нихъ едва можно было разглядѣть огромный кустъ сирени, котораго пахучія вѣтви врывались, бывало, въ растворенное окно.
На каминѣ стояла полуразбитая ваза въ ней, въ былое время, заботливая рука ежедневно возобновляла цвѣты... Какъ она его любила!... И передъ Артеміемъ воскресъ весь романъ его первой любви.