Юлію Николаевну звали въ свѣтѣ édition diamant -- прозвище, удачно характеризовавшее ея крошечную особу, сіявшую бѣлизною и дѣтскою миловидностью. Эта маленькая женщина упрочила за собою очень выгодное положеніе въ обществѣ. Она была богата и дотого безупречна, что тѣ самые люди, которые съ ожесточеніемъ нападаютъ на женщину за малѣйшее проявленіе чувства, нападали на Юлію Николаевну только за ея холодность. И точно, она, повидимому, никого не любила; по крайней мѣрѣ за ней не знали ни одной исключительной привязанности: задушевныхъ пріятельницъ у ней не было; съ мужчинами она тоже не водила дружбы и не кокетничала, напротивъ, постоянно надъ ними подтрунивала, начиная съ собственнаго мужа, человѣка пустаго и ограниченнаго, котораго она въ грошъ не ставила. По милости установившейся за ней репутаціи, ей многія шалости безнаказанно сходили съ рукъ: она пропадала изъ дому по цѣлымъ днямъ, уѣзжая съ утра верхомъ одна, безъ берейтора, и возвращаясь на разсвѣтѣ; держала пари, что сдѣлаетъ три тура вальса вокругъ залы дворянскаго собранія и -- выиграла; не могла добиться отъ мужа позволенія бывать на маскарадахъ и не пропускала ни одного маскарада, доставляя себѣ удовольствіе интриговать собственнаго супруга въ присутствіи двухъ-трехъ знакомыхъ, посвященныхъ въ ея тайну.
Овдовѣвъ, Юлія Николаевна увидѣла себя окруженною толпой поклонниковъ, привлеченныхъ ея молодостью и богатствомъ; но никому изъ нихъ не удалось покорить своенравный умъ и холодное сердце молодой женщины, недорожившей ничѣмъ на свѣтѣ, кромѣ своей независимости.
Изъ деревни въ Москву Юлія вернулась изъ любопытства: ей хотѣлось видѣть свой домъ.
Въ старомъ домѣ все было приготовлено къ пріѣзду молодой хозяйки. Ее давно ожидали. Въ передней, на столѣ, она даже нашла нѣсколько визитныхъ карточекъ, и на одной изъ нихъ прочла имя Александра Михайловича Хруслова, близкаго родственника Турениныхъ, но ей знакомаго только по наслышкѣ. При карточкѣ была записка.
"Я не имѣю чести знать васъ, писалъ Хрусловъ, но предлагаю вамъ свои услуги въ дѣлѣ, которое теперь лежитъ на вашей отвѣтственности и, къ сожалѣнію, легко можетъ разстроиться. Я говорю о возвращеніи Артемья Туренина изъ-за-границы. Его отецъ раззоренъ и воспользуется деньгами, которыя назначены сыну. Выпроситъ ли онъ ихъ у сына, или отъ васъ получитъ -- все равно; не будетъ выполнена послѣдняя воля Ирины Ѳедоровны, и Артемій не увидитъ Россіи. Это нужно предупредить, и мнѣ бы хотѣлось переговорить съ вами, прежде чѣмъ вы вступите въ дѣловыя сношенія съ стариками -- Турениными. На первый разъ, отъ этихъ сношеній вамъ, какъ женщинѣ, легко уклониться, ссылаясь на незнаніе дѣла и на необходимость посовѣтоваться съ вашимъ повѣреннымъ. Во всякомъ случаѣ прошу васъ располагать мною."
-- "Какое странное письмо!" подумала Юлія. "Впрочемъ, какое мнѣ дѣло до старика Туренина? Я взялась переслать деньги его сыну и перешлю ихъ -- вотъ и все".
Она бросила записку на столъ и перестала объ ней думать.
Наконецъ-то она одна въ комнатахъ Ирины Ѳедоровны: у ней подъ рукою связка ключей, принадлежавшихъ старушкѣ... Въ первую минуту ей стало какъ будто совѣстно посягать на чужую, такъ долго хранимую тайну; но любопытство взяло свое. Юлія открыла ящикъ рабочаго стола, который стоялъ неизмѣнно возлѣ креселъ покойницы. Ящикъ былъ наполненъ всякой всячиной; въ немъ нашлась овальная табакерка изъ слоновой кости, съ рѣзнымъ портретомъ Екатерины II; въ этой табакеркѣ, которую постоянно употребляла Ирина Ѳедоровна, еще оставался табакъ, успѣвшій выцвѣсти; очки были наполовину вынуты изъ футляра; между страницъ "Псалтиря" пестрѣли закладки изъ разноцвѣтныхъ лентъ... Всѣ эти предметы живо напоминали о той жизни, которой они были необходимой принадлежностью. Въ семейныхъ портретахъ, рисованныхъ миньатюрой на кости и вставленныхъ въ медальоны, не было недостатка; но между ними не нашлось ни одного, который бы могъ играть роль въ неразгаданномъ еще романѣ: все -- или безсмысленныя, или важныя лица, въ зеленыхъ и красныхъ мундирахъ.
"Не то!" думала Юлія, возвращая портреты на прежнее мѣсто.
Безуспѣшно перерыла она еще нѣсколько ящиковъ и шкатулокъ; послѣднія ея надежды сосредоточились на старинномъ бюро цѣльнаго краснаго дерева съ мѣдною насѣчкой... На одной изъ его полокъ лежалъ альбомъ въ красномъ сафьянномъ переплетѣ. Листы оказались совершенно бѣлыми, нетронутыми; только на первой страницѣ, подъ именемъ Ирины Ѳедоровны, были три строки, писанныя мужскимъ почеркомъ; чернила такъ поблѣднѣли отъ времени, что Юлія съ трудомъ могла разобрать: